Я проснулся среди ночи оттого, что по кровати ползала змея. Маленькая, черная и тихая. Она пробиралась сквозь изгибы пододеяльника и только чудом не добралась до моей ноги. Вскочив, я кинулся к выключателю. Свет зажегся, я обернулся.

Змеи на кровати не было. Сознание потихоньку прояснялось: судя по всему, мне приснилось. Такие себе ночные выкрутасы от мозга. Кошмар!.. Лишь бы напугать несчастного.

Я вздохнул, вернулся к кровати и снова лег спать, подвинув трехнедельный труп хозяина квартиры.

– Черная, представляешь? – Зевнув, прошептал я и обнял его. Страх ушел, сердцебиение нормализовалось.

Я уснул.

Банда «волков» округу терроризировала и разбоем своим неплохой нажила капитал. И вот решили они давеча пойти, как говорят городские, ва-банк, да дом богатый на окраине ограбить. В доме том, как известно, семья нелюдимая жила-поживала. А добра, как говаривали, целыми поколениями наживала.

Сокровищ — сундуки, наличности — пачки, детей — семеро. Надумали волки план: детей — связать, остальное — забрать, со взрослыми разобраться по ситуации.

На том и порешили.

Приехали следующим вечером на мотоциклах и давай дверь взламывать! А дверь оказалась простая, да еще и незапертая. Удивились волки, но вопросов задавать не стали: решили мол, что птица удачи и теперь на их стороне. Вошли внутрь, смотрят: а там!.. Роскошная гостиная, золото кругом, а на посуде — камни драгоценные. И дети — семеро их — сидят кто где, да на незваных гостей смотрят.

— Эй, козлята! — сказал вожак стаи, оглядывая с присвистом хоромы. — Родители дома?

В ответ — молчок. Притаились, значит. Испугались, значит. Наблюдают. Ждут, что дальше произойдет.

Приказал вожак оттащить детей, на стулья усадить и руки за спиной связать. Так и поступили.

— Не нравятся они мне, — сказал один из «волков». — Больно спокойные уж.

— Молчать! — приказал шеф, и «волки» принялись собирать в мешки всё, на что глаз упадет.

— Не нравится мне здесь, — сказал другой из «волков». — Уж воздух какой-то… Недобрый!

— Молчать! — снова приказал шеф, и «волки», волоча на спинах мешки, продолжали метаться по дому.

— Не нравится мне этот подвал, — прошептал третий из «волков», выглядывая из отверстия в полу. — Черепами наполнен…

— Молч..! — хотел было ответить шеф, как вдруг:

— Кушать хочу, — сказал козленок, маленький, с голубыми глазами.

— Я тоже, — вторил брат его, покрупнее, с глазами черными, как смоль.

— И я!

— И я!

— И я!

Заголосили дети о еде, точно никакая не банда, самая опасная в округе, дом их грабила, а циркачи какие-нибудь. Ох, и взбесился из-за этого шеф «волков»! Принялся швырять туда-сюда предметы и ногами топать.

— Козлятам велено молчать! Сейчас мать ваша вернется и принесет вам еды! — Затем успокоился. — А наш след к тому времени и простынет.

— Нет, — сказал козленок.

— Не принесет, — закончил его брат.

— Еда уже здесь…

— Еда уже здесь…

— Еда уже здесь…

«Волки» притихли. Тишина повисла гнетущая. Вдруг скрипнула входная дверь. Шаги из прихожей донеслись глухие. И нечто иное, рык напоминающее.

— Мама вернулась, — в голодном блаженстве хором сказали дети.

И улыбнулись клыкастыми своими улыбками.

Посреди города стояла башня с часами.

Рядом с башней стоял человек. Мимо человека шли люди, а на башне шли часы. Человек спрашивал у людей: «Сколько времени? Я спрашиваю вас: сколько времени?!» Но люди только оглядывались удивленно, чтобы устремляться дальше, словно секундные стрелки.

Человек сел на скамейку и загрустил. И солнце село — и тоже загрустило. И ночь опустилась на город, и с нею опустилось круглое лицо человека на круглые его ладони. В воздухе повисла тишина, вместе с тишиною повис вопрос: «Сколько времени?..»

Когда часы на башне зазвенели, рядом с человеком на скамейку сел другой человек.

— Сколько времени? — Пытливо спросил человек у человека.

— Времени мало, — ответил человек.

— Да… — Согласился тот. — Времени всегда мало.

Словно по щелчку, вторя последним словам человека, башня рухнула. Другие башни тоже рухнули, и рухнул весь город, и всё погрузилось в тишину, всё остановилось, и никуда больше не бежали люди, и никуда не спешили секундные стрелки. И больше некому было спрашивать, сколько времени.

Вампир укусил Валерия Геннадьевича и опьянел так, что у него отвалились клыки. Перед глазами возникла родная Трансильвания, над ней, пронзая черное небо, проплыли багряные вертолеты.

– Ты мне вот скажи, – говорил затем Валерий Геннадьевич вампиру. Он сидел на кухне, максимально широко расставив ноги вокруг табуретки. – Тебе не кажется, что сосать кровь – это как-то не по-мужски?

На плите кипел белый чайник с потертыми цветочками. Рюмки с надколотыми краями валялись в углу, словно отдыхали. Пахло старой квартирой (впрочем, это потому что она была старой). Вампир сидел не за столом, а рядом. Мимо стула он промазал.

– Нет. – С трудом выговорил кровопийца с пьяно-румынским акцентом. – Почему не по-мужски?

– Да ну как-то… – Валерий Геннадьевич налил. – Послушай только, как это звучит: сосать кровь!

– Да, звучит не очень, – согласился вампир, после чего взял у Валерия Геннадьевича рюмку и зачем-то понюхал. Так плохо ему не было лет четыреста, с тех пор как сабля супостата пронзила нежное его вампирское горло.

– И шмотки у тебя, – продолжал, сделав громкое «ААААГРХ» и потопав, Валерий Геннадьевич.

– Что – шмотки?

– А ты посмотри на них. Какие-то… Как это у вас называется… Эти штуки, эти… Финтифлюшки всякие. Цвет какой-то не черный и не белый. Надписей нет. А вот этот вот всё – что вот это? Не по-мужски как-то.

– Да, – согласился вампир и выпил. – Не по-мужски.

– Так и хочется взять да вмазать тебе как следует.

– Не надо, – попросил вампир, – вмазывать.

– Не буду, – пообещал Валерий Геннадьевич и объяснил свою позицию: – лицо у тебя доброе, хоть и бледное. Хотя, кстати, порозовело. Ты мне скажи…

– Умоляю, просто положите меня в гроб.

Вампир не умолял лет пятьсот. С тех пор как голландский охотник за нечистью запер его в ржавой клетке и прочитал «Отче наш».

– Погодь ты со своим горбом. Вот заладил! Скажи: а ты когда кровь сосешь, ты это, о родине думаешь?

– Конечно, думаю.

– Хорошо, – успокоился Валерий Геннадьевич. – О родине всегда надо думать.

Валерий Геннадьевич как-то подозрительно приблизился к лицу вампира. От него пахло то ли спиртом, то ли смертью, то ли шапкой-ушанкой. Неужто укусить хочет?

Но он всего-навсего прошептал:

– Дети есть?

– Да. Тридцать восемь. Все в летучих мышей превращ… преваращ…

– Ну-ну, не напрягайся. Дети – это святое. За детей! – Валерий Геннадьевич отодвинулся, поднял рюмку. – Мои тоже – те еще крыски. Но любимые! Трое у меня их. Девочки.

– Прям все трое – девочки?

– А то как же!

– Тут есть гроб?

– Найдем… Найдем тебе…

И пошли они искать, и всю ночь искали по соседям гроб, пока не настал рассвет, и вампир не задремал на скамейке. И даже солнце не смогло ничего с ним поделать. Слишком уж крепко думал о родине таинственный и зловещий житель древней Трансильвании.

Герой выдрал оружие из пасти зверя. Непобедимый воин и искатель приключений, он принялся рубить что есть сил непролазные джунгли, расчищая себе дорогу вперед. Туда, где его будут бояться монстры, уважать короли, любить принцессы. Туда, где он найдет сокровища и где о нем будут слагать…

— Ваня, хватит лупить по траве! Верни палку собаке и идем ужинать!

— Ладно, мам.

… легенды.

Но сначала он съест пюрешку.

В школе чародейства и волшебства Хогвартс случилась оказия: сова принесла письмо о зачислении тридцатилетнему Василию. Весь магический мир стал на уши, а некоторые домовые эльфы сделали это в буквальном смысле.

Надо сказать, письмо Василий читать не стал. Второе письмо он тоже проигнорировал, и третье тоже. Лишь пятнадцатый по счету конверт Василий изволил распечатать. Предыдущие он принял за платежки по электроэнергии, и всё бухтел, что управляющая компания напустила на него «каких-то филинов». Новостям он, конечно, обрадовался, и даже купил себе в награду творожный сырок, а когда заказывал билет до Лондона, с трудом удержался, чтобы не написать в поле для имени «Гендальф Петров».

На Косом переулке новоиспеченный волшебник стал притчей во языцех, когда принялся требовать с продавцов сертификаты и чеки на продукцию, а если речь заходила об ингредиентах для зелий, то сроки годности и страну производства.

– Я не упаду с этой метлы? – спрашивал он в магазине мётел. – А если порыв ветра? Сколько действует страховка? Если эта метла самая быстрая, то разве это честно с точки зрения квиддича, что самыми лучшими спортсменами становятся самые богатые? Как палочка может выбирать хозяина, у неё есть мозг? Ах, вы не продаете палочки? А метла – это, по-вашему, не палка? Это правда, что у банка «Гринготтс» нет приложения?

В своё первое приключение Василий попал в поезде под названием «Хогвартс-Экспресс». Сидя в купе с двойной порцией капучино и круассаном, он наслаждался пейзажами. Тем же занимались его коротковатые (в силу возраста) соседи, ибо именно о том их Василий и попросил.

– Осознайте важность момента: мы едем в волшебном поезде! – говорил он строго. – Хватит балагурить. Кайфуйте от проплывающих деревьев, как я! Эй, ты. Угостишь шоколадной жабой?
Собственно, в этом и заключалось «приключение» Василия: смотреть в окно, попивая кофеёк.

Ближе к вечеру он-таки прибыл в величественный замок. Правда, перед этим задремал, убаюканный плавным ходом лодки по озеру, и потому величественности замка оценить не сумел, зато дневной сон – это всегда на пользу.

Торжественная часть прошла нервно. Директору Хогвартса по имени Невилл Долгопупс пришлось насильно отбирать у Василия распределяющую шляпу, ибо тот добрых сорок минут советовался с головным убором, какой из факультетов сулит лучшие карьерные возможности, а затем жаловался на боли. В конце концов Василия определили в Когтевран, чему несказанно обрадовались студенты всех остальных факультетов.

– Это точно бесплатно? Мне ваши филины не принесут счёт по окончании учебного года? – допытывался Василий у раскрасневшегося старосты. Поев, он, конечно, угомонился, и запихал несколько котлет в пластиковый контейнер, чтобы перекусывать на переменах.

Учебный год начался. Василий с завидным рвением штудировал книги и конспекты, и осыпал преподавателей бесконечными вопросами. Помимо академических дисциплин, Василий изучал замок, каждый освещенный факелами закуток. Его вдохновляло это место, вдохновляла магия, но больше всего Василия вдохновляли шоколадные жабы. Наверное, это как-то связано с синдромом утенка.

На вторую неделю обучения Василий поругался со всеми одногруппниками.

– Ты почему опоздал на урок? – Отчитывал он как-то темноволосого когтевранца. – Нас учат готовить зелье, которое меняет восприятие цвета! Ты что, каждый день видишь за окном фиолетовые кусты? Я нет! Поработай над своей мотивацией. Кстати, в школе есть психолог? Сто очков Когтеврану!

– Мистер Василий! – Не зная, куда себя деть, говорил преподаватель. – Только учителя добавляют очки факультетам!

– Я учу его жизни, это не считается?

Короче говоря, Василий получал удовольствие от самого факта, что он живет в Хогвартсе. Он любил эту школу. И боялся возвращаться домой, потому что целое поколение завидующих миллениалов планировало сожрать его с потрохами.

<Видео, найденное в телефоне пропавшего парня>

Мы видим заколоченную досками дверь.

Помехи. Смена кадра.

Отодранные доски лежат рядом с ломиком на пыльной плитке подъезда – судя по всему, раньше она была розовой. Рука оператора тянется к ручке, окруженной потрескавшимся дерматином.

Мы заходим внутрь. Слышим голос оператора: «С ума сойти! В этой квартире никого не было лет сорок точно!»

Оператор переключается на фронтальную камеру. Мы видим его лицо. На вид парню лет 25, у него русые волосы и пухлые щеки.

«Я живу напротив. Об этой квартире не принято говорить. Старики с четвертого этажа крестятся и убегают, когда я пытаюсь что-то выяснить. Те, кто помоложе, меняют тему разговора. А те, кто еще моложе, сочиняют легенды. Согласно одной из них, когда-то здесь жил ученый-инженер – в сталинское время вроде. Или позже, кто там после Сталина был, не помню… И он якобы совершил важное открытие, и его тут же закрыли, и не выпускали под дулами автоматов. Почему нельзя было запереть его в какой-нибудь лаборатории? Вопрос. Ладно, давайте смотреть».

Съемка тыловой камерой. Мы видим чистый коридор, без паутины, без грязи. На полу стоит старая советская обувь. Создается впечатление, что жизнь здесь словно застыла во времени. «Я в шоке! Я в шоке!» – твердит за кадром оператор. Он медленно проходит вперед, стараясь запечатлеть каждый уголок: полку с чехословацкими сувенирами, типовой плинтус, узоры на обоях. Он проходит мимо кухни. Мы видим чашку с недопитым чаем на бледной клеенке.

Мы проходим дальше.

На белой двери висит красная клетчатая рубашка, а на гладильной доске аккуратно сложены брюки в елочку. «Я не знаю, почему, но мне страшно», – говорит оператор. Мы обращаем внимание, что прибор, с которого мы смотрим это видео, перестал демонстрировать время. Какой-то сбой.

Мы медленно пересекаем зал, видим ковер на стене, старый будильник и множество проводов. Зал оказывается проходным, и спустя несколько секунд мы рассматриваем дальнюю комнату, в которой пересекаются все провода.

Дыхание за кадром учащается. Вид бесконечных инструментов, заковыристых устройств и большой надписи на стене «Ты останешься здесь» приводит оператора в ужас. Он вскрикивает. Возможно, в воздухе витает нечто, чего мы не способны понять или ощутить.

Оператор бежит обратно. Выбегает на лестничную площадку. Снимает дверь напротив – как мы понимаем, свою собственную. Только теперь она заколочена досками.

Крик и тяжелое дыхание прекращаются.

Камера переключается на фронтальную.

Перед нами предстает усталое лицо мужчины лет сорока. На него надета красная рубашка в клетку.

<Запись обрывается>.

Кролик по имени Люси зашла в платяной шкаф и обнаружила за ним сказочную страну, в которой люди умеют говорить, как кролики. Люси подружилась с человеком по имени мистер Тумнус, он угостил ее баночкой сардин.

Люси позвала своих братьев-кроликов и сестру-крольчиху, и вместе с новыми друзьями, среди которых был мудрец Аслан, они одолели Ледяную Кролеву и правили Нарнией многие годы.

У этой сказки нет неожиданного поворота.

Просто, согласитесь, было бы здорово, если бы кролики спасали сказочные миры, а люди бы им во всем помогали.

Ее васильковые глаза напоминали мне утро. Ее улыбка напоминала рассвет. Я и думать не смел, что на солнце можно смотреть так долго. Когда она говорила, мне казалось, я слушаю небо. А когда умолкала, я слушал небеса.

Она удивительная.

Мы сидели рядом. Я набрался смелости и признался ей в любви. От неожиданности она ойкнула, расправила крылья и свалилась с облаков. Всю оставшуюся ночь я искал её среди звезд. Залетал в города светлячков, мчался над снежными вершинами, спрашивал у планет – и в отчаянии возвращался назад. С ней я всегда в невесомости. Она отрывает меня от земли. Нет смысла спрашивать, кто она, думаю, лишь я один сумел увидеть ее настоящей.

Я нашел её лишь под утро. Она сидела на траве и складывала листья каштана. Я предложил выпить по глотку Млечного пути, и она с радостью согласилась. До сих пор не могу взять в толк: подслушивала ли за нами луна?

Сэр Гаррет явился на бал с высоко поднятой головой. Облачённый в сапфировый камзол с серебряной вышивкой и бархатный плащ с мехом снежного волка, он напоминал героя легенд. Впрочем, он и был героем. А легендой он стал вчера, когда вместе с отрядом рыцарей одолел врага в драконьей войне.

Все взгляды были обращены к сэру Гаррету. Дабы не заглушать его шагов, смолкли голоса. Не человек ступал меж колонн по мраморному полу, но житель небес. Только когда рыцарь приблизился к счастливой избраннице, а король объявил следующий год годом воинской славы, разговоры возобновились. только когда. Сердца присутствующих застучали в едином патриотическом ритме. Каждый хотел нырнуть в новую битву, дай только сражаться плечом к плечу с сэром Гарретом. Неважно, с кем. Пусть и врагов уже не осталось…

На сцену вышел оркестр. Сэр Гаррет давно не слышал музыки, за исключением барабанного марша. Особенно он по ней не скучал, рыцаря больше прельщал сладострастный лязг стали и хруст натягиваемой тетивы. Он и не заметил музыкантов, в том числе совсем юного скрипача, который никак не мог привыкнуть к костюму от королевских мастеров.

Зазвучала первая мелодия: бойкая, сильная и шумная. Она походила на приказы командира. Под всеобщий вздох восхищения сэр Гаррет закружил по зале со своею невестой. Он не столько танцевал, сколько противостоял миру, стуча сапогами по полу, как по телу поверженного дракона. Другие пары тоже закружили, а король и королева принялись аплодировать.

Вне себя от всеобщего обожания, Сэр Гаррет не сразу заметил, что обстановка постепенно стала меняться. Все меньше взоров падало на мужественные руки, все меньше благодарностей доносилось до ушей. Лишь когда невеста отвернулась от сэра Гаррета, он понял, что оркестр перестал играть.
Свою партию исполнял один скрипач.

Не передать словами ту музыку, что играло юное дарование. Казалось, во дворец заплыли облака, чтобы подхватить всех и вознести к солнцу, одаривая чувством спокойствия и благоговения. Дыхание людей замедлилось. По щекам текли слезы. Молодой музыкант играл музыку мира. Звуками скрипки он описывал радость всех когда-либо горящих звезд.

Гости окружили сцену и стали обнимать друг друга и просить прощения. Просто так. Не за что. Прости, говорили они. Прости меня. Прости меня. Прости. Прости! И прощали. И обнимались. И просили прощения. И снова прощали.

Потому что завтрашний день не будет таким, как сегодняшний. Потому что завтра никто не захочет топтать тело дракона.

Сэр Гаррет опустил голову и покинул бальную залу. Ни один человек не заметил его исчезновения.

— Ничтожество, — сказал злодей. — Ты просто жалкий червь. Я сильнее тебя в сотни раз. Я достиг небывалых высот могущества, а ты, жалкий и убогий, пресмыкаешься передо мной. Я могу уничтожить тебя одной рукой, я могу раздавить тебя, а так и будешь извиваться. Ты и правда червь!

— Валерик, что ты копошишься с этой банкой? — крикнули мужики с берега. — Тащи сюда прикормку! И водочки прихвати, во рту пересохло!

— Да, да… — пролепетал злодей и вернулся рыбачить.

В нашем ЖК «Биг Сити» арестовали маньяка. Его вывели из дома в наручниках и посадили в полицейскую машину. По слухам, он убил двадцать человек и много еще чего сделал… плохого. И пока жертвы были живы, и когда уже умерли. Поскольку я считаю, что буквы — это изумруды, и тратить их на описания зверств — значит пытать язык каленым железом, я обойдусь без подробностей. Если хотите, добро пожаловать в новостные паблики, там этого «добра» предостаточно. Моя же история — о другом.

Вскоре я понял, что не могу оставаться в доме, где обитало чудовище. Мысль о том, что он нажимал на те же кнопки домофона, что и я, придерживал рукой те же дверцы лифта, читал те же объявления, стала для меня нестерпимой. Да и жители соседнего дома косо на нас поглядывали. Я их понимаю: в конце концов, маньяк жил у нас под боком, а мы ничего не заметили, не предотвратили. Плюс ко всему, я испытывал невыносимое чувство вины, ибо однажды попросил у маньяка табуретку (для гостей не хватало). И даже сказал: «Спасибо, добрый человек».

Я переехал. Поселился в старом обветшалом доме, в получасе ходьбы от метро, но все-таки вздохнул с облегчением. Пережить те дни мне помогла трудотерапия. Я работал иллюстратором в детском издательстве, рисовал картинки для букварей. Медитативное занятие, важное для будущих поколений.
Вот только прошлое меня не отпускало.

Журналисты заладили подчеркивать, где орудовал маньяк, и дали ему прозвище, основанное на названии моего города. Это был удар под дых. Я забрал компьютер, планшет, перо, вернул квартиру хозяевам, не дожидаясь залога, и уехал к родителям в деревню. Там я продолжал работать удаленно, благо главный редактор с пониманием отнесся к моим доводам. Предварительно я выбросил всю одежду зеленого цвета, поскольку, когда маньяка арестовали, он был одет в зеленую рубашку. А по приезде я мигом сменил прописку на деревенскую.

В деревне я дышал свежим воздухом и рисовал. Но вина поглощала меня, подобно Левиафану. Я мониторил всю информацию, связанную с маньяком. Недавно я узнал, что в тюрьме он читает книги. Книги! Храмы букв-изумрудов! Он осквернил их своими глазами, посягнув на святое. Я перестал писать. Оборвал все контакты. Запретил использовать иллюстрации, на которые у меня оставались права, и уволился из издательства. Также я выкинул компьютер, поскольку узнал, что маньяк пользовался социальными сетями, чтобы выслеживать своих жертв.

Жизнь стала казаться мне иллюзией. Туманом, опутывающим душу и сердце. Зачем этот мир, зачем эта планета? Что, если маньяк бывал в деревнях? Что, если в детстве он доил коров? Что, если, если, если, если… Я прятался от людей, я закрылся в комнате. Я отказался от родителей, потому что у него тоже были родители.

В конце концов я понял, что этот подонок дышал.

И я перестал дышать.

— Нахрена тебе пятна? — допытывался ленивец у леопарда.
— Чувак, отстань, а? Дай подремать, — вяло отвечал леопард, лежа на ветке.
— Нет, правда, тебе-то они на кой? Дай пятна мне, — не отставал ленивец. Он тоже лежал на ветке, он, в общем, только этим по жизни и занимался. — Мне они нужнее.
— Зачем они тебе?
— Я буду с ними дремать. Как ты!
— Ты и так дремишь постоянно.
— Да, но я делаю это без пятен.
Ленивец пошевелил лапой, это действие заняло у него три дня. Леопард за это время несколько раз поохотился и вернулся на свое излюбленное место.
— Дай мне пятна, — повторил ленивец.
— Отвали, я охотился весь день и хочу отдохнуть.
— Хорошо тебе говорить. Ты будешь отдыхать с пятнами, а я без пятен.
— Зачем тебе отдыхать? Ты ни на кого не охотишься!
Ленивец почесал голову, не зная, что ответить. Прошла неделя. Когда леопард вернулся с очередной охоты, стало понятно, что он не в духе. Видимо, охота закончилась скверно, и он лег на ветку голодный. А тут еще ленивец со своими расспросами.
— Дашь пятна, нет?
Леопард вдруг вскочил, ощетинился. Глаза его налились кровью. Из лап выскочили смертоносные когти. Он уставился на ленивца, а затем перепрыгнул на другую ветку, из которой его не будет видно, и снова лег. Наступило молчание.
— Жопа ты, — сказал через время ленивец.
— Сам ты жопа, — донесся до него голос леопарда.

Они подходили на цыпочках к двери и смотрели в глазок. Странные жители маленькой квартиры — подходили по очереди к двери, и я не понимал, зачем они это делают и что выглядывают. Вдоль ярко-желтых стен, по скрипучему деревянному полу, подходили они, сменяя друг друга, чтобы посмотреть в глазок. И тени их, мелькающие при свете тусклых ламп, и кривоватые ноги их — всё подчинялось строгой последовательности и единой цели. Как завороженные, подходили они к двери. Как завороженные, смотрели в глазок. А я, как завороженный, смотрел на них.

— Что вы там выглядываете? Что ищете? Зачем подходите к двери и смотрите в глазок? — спрашивал я. Но они не отвечали.

Они подходили к двери. Смотрели в глазок. Они отходили от двери, уступая очередь. Странные жители маленькой квартиры, что же взбрело им в голову, почему с такой настырностью, таким упрямством подходили они к двери?

Наконец я не выдержал. Оттолкнул одного из них и тоже посмотрел в глазок. А потом на мое место стал другой и тоже посмотрел в глазок. Я ждал своей очереди, чтобы пройти вдоль ярко-желтой стены по скрипучему деревянному полу, я должен был держаться строгой последовательности. Я смотрел в глазок. Как завороженный. Странный житель маленькой квартиры. Моя очередь. Сейчас моя очередь.

На балконе колыхались огромные белые крылья. Я открыл дверь и увидел ангела. Он покуривал сигаретку и смотрел вниз на улицу. Я жил на девятом этаже, поэтому панорама открывалась отменная.

– Скажи мне, – произнес ангел хрипловатым голосом, не оборачиваясь, – почему так происходит: все куда-то бегут, друг друга не замечая, как муравьи какие-то. Вместо того, чтобы жить настоящим моментом, остановиться, вздохнуть и…

Ангел попытался вздохнуть, но закашлялся, лик его ангельский весь перекосился, и он махнул рукой, так и не закончив мысль. Я посмотрел на него ошарашенно и произнес:

– Тебе не кажется, что как для ангела у тебя слишком поверхностные и банальные рассуждения, подходящие скорее для эзотериков и философов из соцсетей?

Ангел посмотрел на меня грустно, затем выкинул сигарету и сказал:

– Не суди книгу по обложке. Всё возвращается бумерангом, а счастье – оно в мелочах. В этом мире так трудно найти «своего» человека. Родство душ – это…

И он начал улетать – в сторону заходящего солнца, медленно, словно обиженно, делая редкие взмахи крыльями и периодически на меня оглядываясь.

Если это и есть мой ангел-хранитель, подумал я, то понятно, отчего жизнь раз за разом дает мне пинка под зад. Хоть я двигаюсь вперед, что бы ни говорили другие, ведь я – это я, а они – это они, ибо здоровье – это самое главное, а деньги не приносят счастья.

Я закурил сигарету и принялся разглядывать прохожих внизу.

Иногда тебя выдергивают из мира, и тогда ты оказываешься частью мифа. Как Одиссей. Как Ахиллес. Как Афина. Но об их мифической истории люди как-то прознали, а о твоей знаешь только ты сам.

Ты точно помнишь, когда это случилось с тобой. Однажды вечером она (будем называть ее так, имя ты уж изволь подставить сам) принесла тебе горячий чай, и ты подумал, что вместе с корицей она растворила в нем специи из молотой звездной пыли. На вас падал теплый вихрящийся снег. Ты прав: в реальном мире снег не может быть теплым, он не может идти посреди комнаты, и уж точно он не умеет петь. Но ты отчетливо слышал его пение. И нет никаких сомнений, что он тебя согревал. Вместе с чаем, что принесла она.

Она светилась сиреневым цветом. Никто, кроме тебя, не видел, как она светилась, и не только потому, что вы были вдвоем на этой кухне, с потолка которой свисали лианы. Возможно, светился и ты сам, возможно, она могла бы назвать цвет твоего свечения, но мы увидеть его не в состоянии.

Ты подумал тогда, что растворяешься в моменте, как корица, как звездная пыль, как теплая снежинка на ладони. Знаешь, почему? Потому что твоя легенда расцветала, уносясь за пределы небес, туда, где найдет свое место в гримуаре счастливых людей.

Вы, вроде бы, говорили. Речью вашей были росчерки вечных слов, что живут в нашей памяти с тех пор, как мы обретаем жизнь. Тебе захотелось совершить какой-нибудь подвиг, как все легендарные герои. И ты это сделал: ты решил во что бы то ни стало узнать, как улыбается луна. Для этого ты улыбнулся ей первый. И она улыбнулась в ответ.

Расскажешь, как выглядит ее улыбка? Как улыбка Моны Лизы? Или еще загадочней и прекрасней? Ладно, оставим вопросы. Скажем, что нам известно доподлинно.

Нам известно, что тебе было тепло. Вам обоим было тепло.

У всякого мифа есть свое начало и свой конец.

Миф, в котором ты оказался, длился долю секунды.

Но я тебя поздравляю: этой секунде завидуют сами боги.

Посадил дед Репку, а Репка в жизни никого не обидел, только муху одну, да и то давно, короче говоря, подставили Репку, а деду теперь с этим жить. Взыграло у него чувство совести, пошел к прокурору: тянет-потянет из того жалость, а вытянуть не может. Позвал дед бабку. Бабка – за деда горой! Отметелила прокурора, но Репку рукоприкладством не вытащить, тут необходимы другие рычаги давления. Позвала бабка внучку. Внучка за бабку распереживалась, тянут-потянут идеи из коллективного бессознательного – вытянуть не могут. Позвала внучка Жучку, Жучка как раз в местном диспансере работала. Жучка за внучку замолвила словечко, выписала ей успокоительных, внучка в блаженстве за бабкой пошла, бабка зад деду отшлепала, дед запил, тянут-потянут деда из запоя, вытянуть не могут. Прошла неделя, завтра суд, а Жучка за кошкой угналась, кошка запыхалась, за весь день ничего не случилось. Наконец, кошка подумала, что тут не обойдется без крысы. Пошла за крысой, тянет-потянет в суде ложные показания, вытянули Репку! Да только дед этого не увидел, он из запоя так и не вышел.

Я лесник в единственном лесу на планете.

Это клочок земли в несколько гектаров. Всё вокруг застроено небоскребами, торговыми центрами, кислородными станциями, городами-теплицами и, конечно, зоопарками, где живут толстые ленивые хищники, давно забывшие вкус натурального мяса.

Мой лес так и называется: Лес. Он огорожен забором, входить на территорию можно только за большие деньги, в порядке очереди. Очереди можно ждать десятилетиями. Люди и ждут. Вытянутые, синеватые, безволосые, с огромными головами и худыми руками. Я, наверное, последний остался, кто похож на предков: бородатый, с неприятным запахом, с какой-никакой мускулатурой.

Лес сохранили, потому что… Скажу, как это понимает мой грубый, неотесанный мозг. Во-первых, здесь человек расширяет границы внутреннего мироощущения. Каково это, мол, находиться в окружении листвы, а не стен? А во-вторых, и это, на мой взгляд, основное, здесь он может услышать далекое шарканье, у которого нет логических объяснений; таинственные голоса без источника. Увидеть тени. Почувствовав нечто. Это «нечто» у каждого свое. Разное. В общем-то, люди ждут очереди, чтобы удовлетворить жажду мистического. Ибо в городе – в каменных, железных и стеклянных изваяниях – они живут одним только разумом, заключенным в толстой черепной коробке, так же, как сами они заключены в бесконечных помещениях разного назначения. В Лесу же, помимо разума, включается что-то другое. У меня нет названия этому органу-переключателю, но, поверьте, я точно знаю, что он существует. Я видел сотню раз, как влияет он на несчастных (или счастливых?) туристов.

Недавно была новость, что мировое правительство планирует раз и навсегда вырубить Лес и застроить его территорию. Аргументы следующие: Лес – единственная причина, по которой человечество продолжает верить в сверхъестественное, придумывая небылицы. Это-де тормозит развитие технологичного, прогрессивного общества. У авторов идеи, впрочем, есть и противники. Они заявляют, что Лес совершенствует креативные способности и развивает фантазию. Как видите, и те, и другие соображения носят рациональный характер.

Есть и фольклористы. Эти ребята утверждают, что за минувшее тысячелетие в Лес прибыли существа из всех мировых культур: лешие, кицунэ, тролли, сатиры и прочие. Кто-то говорит об этом в метафорическом ключе, кто-то – абсолютно в прямом. Некоторые идут дальше, считая, что Лес потому и существует до сих пор, что нечисть не позволяет людям прикасаться к последнему своему оплоту.

Я не буду высказывать своего мнения ни о тех, ни о других, ни о третьих. Для меня Лес это – это очень просто. Это звезды, что виднеются сквозь кроны деревьев. Гладкая поверхность лепестков, что я глажу по утрам. Сырая земля, на которой я засыпаю время от времени. Цветы. Ночь под стрекот сверчков. Запахи. Жизнь.

Сегодня я провел очередную экскурсию с группой туристов. Они ждали очереди всю жизнь, и в конце дня признались, что эта самая их жизнь никогда не будет прежней. Так и сказали. Их синеватые глазища буквально блестели. Что-то увидели они за тополем. Что-то услышали, когда я заваривал чай. Но понимаете, что самое главное? Самое главное: в них сработал орган-переключатель. Они заново влюбились в планету.

Я вернулся в избу и растопил камин. Сделал бутерброд, такой, как делали в древности. Сел в кресло и похлопал по голове домового.

– Переживем, мой друг. Никто наш дом у нас не отнимет.

Я посмотрел в зеркало, и мне стало страшно. Хотя вроде бы я нормальный, а в камине горит огонь. Я спросил у няни: «Откуда это зеркало? Почему оно такое?» Няня ответила: «В этой комнате нет зеркал, малыш». И мне стало страшно вдвойне: куда я в таком случае смотрел? Мама, качаясь в кресле, сказала: «Сынок, не пугай меня. Ты с кем разговариваешь?» — и кресло скрипнуло. «С няней», — ответил я. Мама засмеялась. А потом заплакала и взяла телефон: «Доктор, вы уверены, что я никогда не смогу иметь детей?» Услышав ответ, она бросила трубку и закричала. А мне стало страшно, как никогда еще не было; захотелось, чтобы рядом оказался кто-то еще. Я обернулся к зеркалу и подумал: если в этой комнате я — единственный призрак, то как объяснить, что прямо сейчас я заглядываю через твое плечо?

После пяти минут раздумий я всё-таки подошел к камину. Бревна треснули, будто ждали, когда я подойду. Хотя наверняка это не так. Дубовые бревна громко треснули, и никто этого не ждал.

Я слышал каждый свой шаг по старомодному ковру.

Не ожидал увидеть чьи-то глаза. Но они были: дети с сиреневыми глазами, в зимних свитерах и шерстяных носках. На фотографии в картонной рамке – дети в тёплых шерстяных носках до самых колен.

Они думали о новогодних подарках; я хотел присоединиться к мечтам, но осенью сложно вспомнить, что такое Новый год. Я растерялся, не зная, что делать, и просто подумал: «У камина тепло». Получается, я здесь не напрасно: бревна треснули, и мне стало теплее.

На краю полки стоял маленький деревянный носорог. Я стоял рядом с краем, и мне хотелось получить в подарок такую фигурку. Видят ли дети на той стороне фотографии фотографию со мной? Человека, который смотрит на них и думает о деревянном носороге? Хорошо бы... Но дети думают о подарках и не видят меня.

Я сел в глубокое кресло. У камина тепло, в кресле у камина – тепло и мягко, но даже так меня не увидят дети в зимних свитерах. Я буду довольствоваться смутными воспоминаниями о Новом годе – здесь, в кресле у камина. Наблюдать, как трещат и тлеют дубовые бревна.

Я протянул руку к книжному шкафу. Книга, которая мне попалась – «Последний человек на Земле». Я узнал это название: оно было взято из глаз – не сиреневых, не детских, – из моих, а настоящее название другое. Я взял её слишком быстро: возможно, название не успело бы измениться.

«Человек – социальное существо», – прочитал я на случайной странице и захлопнул книгу. Жаль, что не во всех домах есть камин. Бревна бы трещали, на полках бы стояли носороги, и еще больше детей мечтали бы о подарках. Я посмотрел в окно и вышел на улицу.

Во дворе недавно шел дождь. Я закурил и обернул вокруг шеи шарф. Мокрая трава и грязь пачкали туфли. Я шел с книгой в руке, вдоль вымощенной большими камнями тропинки.

Мне нравилось идти по траве, хоть она и пачкала обувь – кожаные туфли человека, который мечтает о деревянном носороге, последнего человека на земле. Позади продолжался званый вечер; до меня доносился звук наливаемого вина и чей-то смех.

Волшебник вошел в самое темное и опасное подземелье королевства. Ему пришлось использовать могущественную магию, чтобы отыскать сокрытую темными силами дверь, и одолеть трех каменных стражей, что размахивали над своими головами гигантскими алебардами. Еще утром он планировал штудировать древние манускрипты и осваивать новые заклинания, но судьба распорядилась иначе.

В подземелье его поджидало настоящее зло. Призраки черных чародеев, крысы с алмазными зубами и непреодолимые ловушки. Волшебник выбился из сил, его ранило несколько раз, но его вела вперед великая цель. Он достиг самых нижних этажей, туда, где не ступала нога даже самых отчаянных искателей приключений. Там он сразился с королем-скелетом, разрушил трон тьмы, и наконец-то оказался в дальней комнате-где-происходят-чудеса.

Волшебник осветил темный угол и вздохнул с облегчением.

— Вот ты где, — сказал он с улыбкой, после чего подобрал белого кота и направился к выходу. — Угораздило же тебя так глубоко забраться, маленький мой пушистый негодник.

Оборотень Валерик (именно так: Валерик, а не Валера) очень страдал. Он страдал, потому что никто из сородичей не рассказывал, в кого он превращается каждое полнолуние. Братья и сестры становились свирепыми волками, могучими медведями, а Яночка, которая приходилась ему кем-то там по какой-то там линии, и вовсе гарцевала по ночным лугам в виде лисицы. На японский, так сказать, манер. Однако факт про обратную сторону Валерика держался в тайне, становясь мемом среди всех оборотней округи.

– Матушка! – Взывал Валерик к совести матери, в очередной раз просыпаясь с чистыми, не окровавленными зубами. – Скажи мне! Я ко всему готов! Пожалуйста, скажи! Я что, становлюсь травоядным? Белкой? Зайцем?

– Ох, Валерик… – Сочувственно отвечала бывалая волчица, после чего отворачивалась и хихикала. И все остальные тоже хихикали, а Яночка и вовсе смеялась в открытую.

В один день оборотни не выдержали извечного нытья Валерика. Они посадили его перед компьютером и включили видеозапись. На ней вдохновленный Валерик узнал себя.

– Последнее полнолуние, да? – С радостью на глазах спрашивал он у родных. – Позавчера, да?
– Молчи и смотри, – отвечали ему.

Вот, Валерик на записи выпил чай. Вот он выключил свет. Лег на кровать. Накрылся одеялом.
Теперь, теперь он должен превратиться!

Валерик, смотрящий ролик, занервничал и заерзал. Тайна будет раскрыта. Как он мечтал об этом моменте! Сколько записей сделал в своем дневничке оборотня! Вдруг окажется, что его альтер-эго – тираннозавр? А вдруг лев? «Арррр!» – блаженно подумал про себя Валерик и продолжил просмотр.

Там, на экране, он внезапно встал с кровати. Взял чашку чая, поставил на пол и сел сверху. Затем показал средний палец люстре и попытался напугать окно. Подбежал к холодильнику, открыл дверцу и добрых полчаса смотрел на желтый свет. После этого объелся льда из морозилки, продемонстрировал зеркалу карате, но задел рукой свою же голову и свалился без сознания.

Видео оборвалось.

Оборотень пялился в монитор.

– Вот так, Валерик, – промолвила мама, – мы не хотели тебе этого рассказывать, но, увы и ах, каждое полнолуние ты превращаешься в дол***ба.

Статуи появились по всей Земле в одночасье.

На городских площадях, в глубине лесов, посреди пустынь. Статуи выглядели так, словно им тысячи лет. Словно всегда они окружали нас своим безмолвием. Некоторые были ухожены; другие поросли мхом и трещинами, как древние руины. Большие, маленькие, исполинские, пронзающие облака – их многообразие кружило голову.

Еще год назад статуй не было. Сейчас они были везде. Ни на одну из них я не мог смотреть дольше пары секунд. Я начинал рыдать, я кричал, я терял себя. А еще я не мог их идентифицировать. Это не статуи богов известных мне древних религий. Они нечто иное.

Самое ужасающее в этой истории то, что появление статуй стало новостью для меня одного. «Они были всегда», — говорили мои друзья, а затем переходили на шепот: «Пожалуйста, не шути на эту тему…» Но я не шутил. Я шел по улице родного города, мимо потрескавшихся ступней неизвестного божества, ступней размером с двухэтажный дом, и знал, точно знал, что еще год назад здесь была моя школа. Возможно ли, что я придумал ее, сочинив свое беззаботное прошлое?

Вокруг статуй собирались люди. Они становились на колени и молились на языке, которого я не понимал. С каждым днем — все больше коленей, склоненных голов, голосов. Гул тихого моления внушал мне ужас, не меньший, чем те, кому были обращены молитвы. Я перестал узнавать родных, я не мог поверить в кошмар, что стал явью.

Сегодня я проснулся с мыслью, что должен отправиться в определенное место. Не представляю, какое именно. Я просто шел вперед, опьяненный мыслями о заветной цели. Я шел пару часов, а возможно, несколько дней, пока не достиг площади маленького городка.

Там я увидел барельеф. Лицо с закрытыми глазами, вырезанное в стене древнего сооружения. Лицо ли?..
Слова убегали из меня, подобно крысам, что спасаются с тонущего корабля. Я не знаю, что было вырезано в стене. Знаю только, что местные молились ему. Я же, отвернувшись, стоял и плакал. Ноги и руки не слушались. А потом я плакать перестал. Что-то заставляло меня вновь повернуть голову. Я сопротивлялся. Я укусил губу до крови, но шея скрипела, как ржавые петли. Я вновь взглянул на каменное существо. Теперь глаза его были открыты. Он смотрел на меня.

Я подошел ближе. Услышал не голос, но стрекотание бездны, не голос, но хруст черепов под ногами Владыки. Я пал на колени. Я зашептал молитву.

Они были всегда. Они были всегда. Они были всегда…

Когда Василий, самый страшный студент Хогвартса, узнал о существовании парсултанга (умения разговаривать со змеями), он довел до белого каления весь Хогвартс своими шутками о бывших девушках, с которыми довел это умение до совершенства. Следующим открытием для него стало существование в волшебной школе тайной комнаты, созданной в незапамятные времена Салазаром Слизерином.

– Что значит тайная? – Недоумевал Василий. – Это учебное заведение или где? А правила пожарной безопасности? А инструкции при эвакуации?

Он вознамерился во что бы то ни стало обнаружить тайную комнату, потому что перестал чувствовать себя в безопасности и даже просел в оценках. Впрочем, последний факт мало его беспокоил, поскольку система оценивания в Хогвартсе, при которой очки отбирали у факультета в целом, а не у каждого ученика в отдельности, не особо в нем откликалась. Тем более, что кубок школы не был съедобным.

Изыскания привели Василия в женский туалет к плаксе Миртл. Вход в тайную комнату был спрятан за одной из раковин, и для того, чтобы ее открыть, Василий должен был сказать что-либо на змеином языке. Тогда он позвонил одной из своих бывших и попросил ее сказать слово «откройся!» по громкой связи. Это сработало, и тайная комната снова была открыта.

– Ты шовинист! – Рявкнула на Василия плакса Миртл, на что Василий ответил приглашением выпить по чашечке кофе в деревне Хогсмит. «Я угощаю!» – добавил он, и плакса Миртл вся растаяла – в прямом и переносном смысле.

С Василиском, чудовищем тайной комнаты, Василий тут же нашел точки соприкосновения за счет общих корней в их именах, однако не удержался от соблазна скрутить древнего монстра в узел, как учил его отец (правда, учил он его на веревках, а не на василисках).

После этого Василий нарисовал план тайной комнаты и предоставил его директору, дабы тот озаботился обновлением плана эвакуации из школы при пожаре. После этого успехи в учебе Василия мигом пошли в гору, и он даже заработал одно очко для Когтеврана на уроке по зельеварению.

Год у Элли, хозяйки Булочной, не задался. Бизнес не приносил дохода, а она всю жизнь только и мечтала, что печь булки и радовать простых людей. Пять лет назад, получив ссуду от банка, она этим и занималась и чувствовала себя счастливой. Люди к открытию Булочной выстраивались в очередь и съедали ее выпечку, не донося до дома; потом возвращались и покупали еще.

Вот только долг из-за расходов на оборудование, бесконечные склоки с налоговой и арендодателем рос, как дрожжевое тесто. Сегодня она получила письмо о том, что ее Булочную придется закрыть, в противном случае — семь кругов судебного ада, слоеный пирог бюрократического кошмара. Элли поймала себя на том, что перестала чувствовать запах выпечки, настолько тяжелые мысли перебивали всё остальное.

Вешая табличку «Закрыто», Элли вздохнула и решила, что утром будет искать работу по специальности. Нужно было еще вспомнить, какая у нее специальность… Она с грустью смотрела на остатки булок, и из глаз ее катились слезы, потому что вместе с Булочной закроется ее мечта. Элли пересчитала ничтожную кассу и собралась идти домой, как вдруг:

— Можно попробовать булочку?

Элли вздрогнула от неожиданности. Она точно знала, что в Булочной никого не оставалось! Откуда доносился голос? Кто к ней обращался? Элли порыскала взглядом по помещению, но никого не обнаружила.

Ну вот! Докатились. Вишенка на торте — галлюцинации, подумала с грустью Элли и взяла сумку.
Вдруг — снова!

— Ну пожалуйста! Можно?

Элли посмотрела вниз и наконец увидела нежданного посетителя. Им оказался маленький дракончик, обладатель детского, едва рычащего голоса. Точнее, Элли поняла это постфактум. В тот момент она и думать не могла, что к ней обращается сказочное существо! Она только вскрикнула и еще раз убедилась, что на фоне стресса стала видеть то, чего нет.

— Леди, умоляю! — Дракончик взлетел и сел на прилавок, будто доказывая Элли, что он самый настоящий, а вовсе не какой-то там мираж. — Можно? Ваши булочки пахнут так… так…

Элли несколько раз глубоко вздохнула. Закрыла и открыла глаза. Убедилась, что действительно видит перед собой глазастика, и вдруг, неожиданно для себя, решила: клиент — он и в Африке клиент! А значит, нужно дать ему то, о чем он просит. Элли протянула дракончику сдобную булку и с улыбкой спросила:
— У тебя деньги-то есть?

— У моего папы много золота! — Дракончик уплетал булку, быстро шевеля крылышками. — А я хочу, чтобы у него было много булочек! Как вкусно! Вы волшебница?

— Нет, — засмеялась Элла. — Я просто люблю выпекать.

— Раз любите то, что вы делаете, значит вы волшебница! — сказал дракончик и с надеждой посмотрел на круассан.

Элли стало так тепло и хорошо! Все-таки не пропала даром моя мечта, думала она, наблюдая, как симпатичное создание кусает ее круассан. И вдруг она снова почувствовала запах выпечки, и вместе с дракончиком наслаждалась им весь последующий вечер. А придя на следующее утро, она обнаружила на одном из столиков целую горку драгоценностей.

Элли открыла компьютер и удалила размещенное в интернете резюме. Волшебницы не ищут работу, подумала хозяйка Булочной, и повесила табличку «Открыто».

— Эй, Бэнни.
— Че.
— Придурок!
— Придурок!
— Ха-ха. Привет, Бэнни. Давно не виделись. Как я рад, что ты пришел! Дай обниму, придурок!
*Обнимаются*
— Это взаимно, Гобби. Узрел тебя и расцвел. К слову, хорошо, что ты на месте. У меня важная информация. Я был на гномьем собрании, и там единогласно постановили, что ты придурок!
— Ты придурок!
*Заходят в дом*
— Да, Бэнни… Вспоминаю наше с тобой детство. Беззаботное и радостное. Хорошее время! Правда, ты вел себя как придурок!
— Что и говорить, Гобби! Налей-ка старому приятелю чай. Ты прав: счастливое было время. Не то, что сейчас… Настали темные времена. Всякое толкуют вокруг. Говорят, гном по имени Гобби — придурок!
— Ха! Не иначе как вчера, Бэнни, слышал то же самое о тебе. А я говорю им: «Зачем вы так о моем друге? Ведь на самом-то деле он придурок!»
*Пьют чай*
— Спасибо, что пришел, Бэнни. Я, правда, рад тебя видеть.
— Я тоже, Гобби… Я тоже.
*Молчание*.
— Да... Настоящих друзей, как ты, поискать.
— Это взаимно.
— Жаль только, что ты настоящий придурок!
— Придурок!

Ко мне на вечеринке подошел незнакомый чувак. До тех пор он сидел в углу на диване и отмахивался от невидимых мук. А тут взял и говорит:
– Привет. Я Саня.
– Хорошо, – ответил я. Я не представился, всё так и есть, просто мне хотелось поболтать с какой-нибудь Аленой, а вовсе не с Саней. Можно и с Еленой, это не принципиально.
– Мне сегодня приснилось, что я снова в школе, и мне снится контрольная, – сказал мой новоиспеченный друг.
– Круто, – заверил его я в непревзойденном качестве его истории.
– А позавчера мне снились кошки.
– Ясно.
Наконец Саня внял моим односложным ответам, ушел и присоединился к компании девчонок. Я прислушался, что у них там за диалог. Подумал, если у него не выйдет их заинтересовать, то тогда уж за дело возьмусь я. Есть у меня пара козырей в общении, и речь не про сны, а про баскетбол.
– Привет, девчонки, я Саня, – сказал им чудак.
– Привет! – Ответили девчонки и улыбнулись. Я напрягся.
– Мне как-то приснилось, что я со своим другом попал в пустыню Сахару и купил там несколько гамбургеров, а потом он построил космический корабль и улетел со словами: «Я – ракета».
– Классно! – Сказали девчонки. – Что это означает по соннику? Наверное, тебе предстоит путешествие?
– Не знаю, – ответил Саня и ретировался. Он направился к самому горластому гостю вечеринки, который постоянно пел, играя на гитаре. Девчонки проводили его грустными взглядами.
– Привет, я Саня. – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Прикинь, когда-то я видел сон, что я гусеница, и тут начинается ядерная война, и я превращаюсь в летучую мышь и улетаю в пещеру, а там моя преподша по матанализу. Я ей говорю: «Здрасьте, я Саня», а она мне: «Ты когда последний раз запускал в своей ванне уточку?»
Гитарист не сообразил, что ответить, а Саня уже рассказывал о своих снах другим гостям, а потом другим и другим. Я, уже как тайный поклонник, следовал за ним. Мне запомнился один его сон – о том, как Сане делали операцию на волосах, пересаживая на них змей, как Медузе Горгоне. Крутой сон, что сказать. Мне вот снится только баскетбол.
– Эй, Саня, – сказал я ему в конце концов. – Я бы хотел представиться, но я вообще хрен знает, как меня зовут.
– И не узнаешь, – грустно ответил Саня, после чего он проснулся, а что было с ним дальше – мне уже узнать не суждено.

Я нырнул с аквалангом, чтобы посмотреть на морскую звезду. Надеялся, что исполню давнюю символическую мечту, и моя жизнь наконец-то изменится. Но каково было мое удивление, когда вместо звезды я увидел собаку! Пес медленно брел по морскому дну, словно в печальной сказке. Если бы не бессонница, с которой я живу последние годы, и не отсутствие сновидений из-за мощных снотворных, я, быть может, и подумал бы, что мне приснилось. Но я не спал. Я действительно видел пса: красивого, умиротворенного и бесконечно грустного.

Когда я вынырнул на поверхность и вновь оказался на палубе прогулочного катера, с меня стекала не только вода, но и слезы. Я поделился своим невероятным наблюдением с капитаном, но он, вопреки ожиданиям, не посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Вам повезло, – сказал он. – Это добрый знак. Да, я знаю про барбоса, хотя сам не видел его ни разу. О нем ходит множество легенд среди нас, местных моряков. Разное сказывают о том, как оказался пес под водой и как умудряется там дышать, но все истории сходятся в одном: собака ищет друга. Но люди живут на суше, а он на суше жить не способен. Вот и ходит, тыкаясь носом в водоросли. Такие дела… Вы один отдыхаете?

Вопрос капитана застал меня врасплох.

– Что? А… Да. Один. Отдыхаю. Живу. Существую.

Он похлопал меня по плечу и ушел по своим делам. Пока мы плыли к берегу, я не мог думать ни о чем другом. Ни о завтрашней экскурсии к старому городу, ни об отмеченных на карте ресторанах. Да что там: я и берега-то не видел. Зато я видел пса. Его мохнатые уши. Мокрые лапы. Следы на песке, что сохраняются лишь на мгновение. Всю ночь, не смыкая глаз, я представлял, как обнимаю его, а пес закрывает глаза и засыпает вместе со мной, и морская вода ласкает нас, убаюкивая тишиной.

Когда я летел в самолете, шестнадцать часов без сна, в моей голове уже созрел план. Недавно я закончил строить загородный дом с бассейном на заднем дворе. Еще в аэропорту я позвонил подрядчикам и дал задание расширить и углубить бассейн в три раза. Пришлось знатно раскошелиться, но последние сбережения я потратил не на это. Последнее я потратил на возвращение в курортный город, на аренду рыболовного судна с резервуаром для рыб, на бесчисленное количество липовых документов.

Еще одна бессонная ночь в отеле. Затем пирс. Смазанные лица незнакомых людей. И надежда. Катер плыл так медленно, что мне казалось, я не выдержу внутреннего напряжения и меня разорвет на части. На меня давили вопросы. Что, если пса в воде не окажется? Что, если он не захочет идти со мной? Что, если он — продукт воспаленного сознания, лишенного отдыха?.. Я надел акваланг и нырнул в том же месте, что и в прошлый раз.

Пес ждал. Его хвост медленно разгонял ил. Я увидел его издалека. Я нервно шевелил руками, как ребенок. В одно мгновение я разучился плавать и научился заново. Вместе с этим я словно заново учился жить…
Пес наблюдал. В его глазах отражалась глубина, какой позавидовал бы сам океан. «Пойдешь? Ты пойдешь со мной?» — думал я, не решаясь к нему прикоснуться. Я боялся, что, стоит мне подплыть слишком близко, и он исчезнет. Но пес сам протянул ко мне лапу, сам положил нос на мое плечо. Совсем скоро вместе с моряками мы перетаскивали его на палубу, в резервуар. Экипаж начал аплодировать. Я услышал звук открываемого шампанского. А пес… Все то время, пока мы плыли обратно. Все то время, пока я расплачивался со встречными людьми. Все то время, пока спорил с авиакомпанией, что аквариум с собакой в багажном отделении — ничем не хуже клетки… Все это время он смотрел на меня.

А когда, уже дома, я опустил его в бассейн, наполненный морской водой, растениями и рыбами, эти светлые глаза начали медленно закрываться. Пес засыпал. Тогда я понял, что моя мечта исполнилась, хоть совсем не так, как я ожидал. «Все-таки я на тебя посмотрел», — подумал я.

И прямо в акваланге я уснул рядом с ней.

Я уснул рядом с Морской Звездой.

Мы бросили горсти земли на гроб Олега и после поминок разошлись по домам. Я не мог уснуть. В голове звучала церковная песня бабки-плакальщицы, и я всё видел перед глазами бледное лицо друга.
В школе нас называли неразделимой четверкой. Таковой мы оставались и в университетское время. Но затем нас все-таки разделили. Нас разделила смерть.

Утром в общий чат, в котором по-прежнему было четверо участников, от Олега пришло сообщение. После нескольких минут шока мы поняли, что это сообщение отложенное. Олег знал, что умирает, и, вероятно, подготовился. Он прислал видео под названием «Включить после похорон» с припиской: «Вы должны посмотреть его вместе».

Мы собрались у Ильи, главного заводилы нашей компании. Поздоровались без слов, рукопожатиями. Без лишних предисловий Илья включил компьютер и запустил видео. На нас с монитора посмотрело улыбающееся лицо Олега. Он сидел в больничной палате и снимал себя.

Саня заплакал. Мы с Ильей сдержались. Хотя в горле, конечно, стоял ком. Подобно тому снежному кому с рост человека, который мы когда-то после уроков накатали вместе с Олегом, сделав после этого эпохальное фото на мыльницу.

Мы ждали, когда Олег что-нибудь скажет, какие-то напутственные слова или что-то такое. Но он молчал.
— Ох, Олежек, Олежек… — Пробормотал Саня, вытирая слезы. Он достал из рюкзака по банке пива и вручил нам. Мы сделали по глотку, уже не ожидая какого-то развития событий.

Однако вскоре Олег повернул камеру и начал снимать стену палаты перед собой. Белую, лишенную жизни и красок. Я помню эту стену, я смотрел на нее, когда последний раз был в больнице, не решаясь лишний раз смотреть на Олега, словно взглядом своим я приближал неминуемый конец.

Камера задергалась, и мы поняли, что Олег встал с кровати.

— Разве ему можно было? — Посмотрел на нас Илья, поставив видео на паузу. Саня замотал головой, я просто пожал плечами.

— Включай.

Какое-то время Олег продолжал снимать тумбочку, капельницу, окно, а затем двинулся в сторону выхода. Коридор, медсестра, табличка с названием отделения. На видео появилась рябь, и вот Олег снимает, как идет куда-то по улице.

— Из больницы ему точно нельзя было выходить! — Опешил Илья. Мы с Саньком тоже опешили.

Олег шел прямо, ничего не говоря. Он снимал дома, прошел мимо нашего факультета, сделал фокус на скамейке, на которой мы периодически собирались, отмечая сдачу сессии и поедая фастфудные бутерброды.

Снова рябь. На следующем кадре мы видим кладбище. То самое, на котором были вчера утром.
— Там-то он что забыл? — Саня отставил банку пива в сторону. — Блин, он как будто готовился к своему новому… к своему…

Он снова расплакался. И потому не сразу увидел то, что произошло на экране. Олег подошел к свежей могиле. На куче земли, прислоненная к кресту, стояла его фотография.

— Чего?..

Мы уставились в монитор, не понимая, что происходит. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Снова рябь.

Олег снимает лестницу в подъезде. Подходит к двери. Это дверь в квартиру Ильи. Она открывается. Олег проходит сквозь прихожую. Заходит в комнату.

Мы видим на экране себя, сидящими у компьютера.

Мы медленно поворачиваем головы…

Когда он ее увидел, то понял, что крылья у бабочек в животе имеют размах километра в два. Он будто сам стал больше, чтобы соответствовать этим крыльям. Больше, сильнее, могущественнее. Ему захотелось подарить ей самый красивый пенал в мире, с карандашами, ручками и ластиком. Он готов был бы лично тереть ластиком в ее тетрадке, если она напишет что-то не так. Например, слитное «вообщем». Он бы пригласил ее погулять в парке и съесть мороженое, такое, какое она сама выберет. Он рассказал бы ей анекдот, услышанный когда-то от папы. Он посвящал бы ей стихи, вот эти, про «любовь-морковь-ударила-в-бровь», рисовал бы ее на всех поверхностях: на асфальте и на доске, мелками и фломастерами. Он хотел бы провожать ее до дома и защищать от хулиганов. И обниматься, стеснительно и неловко. Также неловко он пригласил бы ее на медленный танец, и рука его медленно бы тянулась к ее пояснице, а затем, возможно, и ниже. Он лайкал бы все ее фотки, он писал бы ей в комментариях: «Самая красивая!» И не мог бы уснуть, думая о ней.

Ему было тридцать три. Ей — тридцать один.

Но в тот момент он снова превратился во влюбленного школьника.

Не всякий знает, но доброй девочкой была Яга, очень доброй. Идет, бывало, по лесу дремучему, видит — птица израненная. Возьмет ее, приобнимет и ранку-то залечит. Или вот: увидела она как-то цветок на траве сорванный. Взяла его, значит, в землю обратно посадила, шепнула что-то, и снова он цветет-расцветает. А как детей дело касалось, так Яга, девочка-то наша, всё делала, дабы из беды выручить. Боль в коленках содранных уберет, утешит волшебною песней, одного даже из колодца достала. Но, как говорится… Выручать-то она выручала, да только не всем это приходилось по душе. Владела, как вы понимаете, Яга ворожбою, а в деревне такое почиталось за грех. Травить ее начали, жестоко травить и обижать всячески. И кто этим занимался? Дети и занимались! Под дружное одобрение родителей. Дети, как известно, ежели почуют вкус к издевательствам, так теми еще зверятами становятся. То они ведро с помоями выльют Яге под порог, то словами нехорошими проводят, то за косу до крови дернут, и ко всему они цеплялись: и к платью Яги, и к лицу ее, и даже к матушке. А как зима-зимушка наставала, так толкали ее в сугроб и встать не давали. Однажды, когда Яга вытащила зайца из снега и согрела руками своими магическими, выхватили они ушастого и катать начали вместе с шарами для снеговика. И сказала тогда Яга: «Знаете, братцы! Долго терпела я. Долго не говорила ничего. Но теперь скажу вам раз и навсегда».
Уставились на нее дети, почуяли неладное. А глаза Яги засветились бледным светом. И другие глаза вокруг в темноте вокруг — тоже засветились. И ветер стал холоднее.

— Я. Ненавижу. Детей.

Так и сказала. Что произошло затем, рассказывать нам не велено. Сама Яга запретила. Хотела она поведать, как оно было на самом деле, отчего затем до конца жизни пыталась в печь засунуть и братца Иванушку, и сестрицу Аленушку, и всех остальных. Хотела поведать, что доброй она была девочкой… Очень доброй.

Куриное яйцо летело сквозь галактику. Вас не должен удивлять данный факт. У яйца были основания на то, чтобы лететь. Оно очень торопилось. «Твою скорлупу! Эти звезды вечно мешаются!» — думало яйцо, пролетая сквозь скопления астероидов. Снова-таки: не стоит предъявлять яйцу, что оно не различает звезды и астероиды. В конце концов, это всего лишь яйцо. Не профессор, например, астрономии. К тому же, его мысли были заняты иными материями. Своей целью. Вам придется немного подождать, лететь через вселенную — дело не быстрое, а тут речь не о фантастических кораблях, а о курином яйце. Оно и так старается. Не требуйте от него околосветовых скоростей, пожалуйста. Можете пока подремать. Подремали? Молодцы. У яйца такой возможности нет: как вы помните, оно летит как окаянное, без отдыха и передышки. С другой стороны, у него бы и присесть не получилось, у яйца, как известно, нет задней точки. Как, в общем, и передней. Все его части…

«Я почти у цели!!!»

Ага. Что ж, наша задача отвлечь вас, пока яйцо не прилетит, выполнена. Теперь давайте посмотрим, отчего оно так спешило.

Яйцо приземлилось на доисторическую Землю и завопило: «Я раньше!!! Я появилось раньше!!!» И только через пять минут рядом с ним приземлилась разочарованная в своей неудаче курица.

Алекс работал ведущим прогноза погоды сорок лет. В прямом эфире. Все вот эти: переменная облачность, осадки какие-то, холодно, жарко.

А от жизни – ни холодно, ни жарко. Из осадков – только падающие с потолка кусочки рутины, да запах сосисок из ланчбокса звукорежа. В отличие от облачности, у Алекса перемен не наблюдалось. Никогда. Лицо как стало пасмурным во второй год после «оффера», так таковым и осталось. Лишь иногда в эфире глаза его вспыхивали редкими молниями. Зрителям это нравилось. Стихийная мощь на невозмутимом лице.

Сегодняшняя съемка ничем не отличалась от предыдущих. Даже погода не отличалась. Что вчера, что сегодня. Цельсий редко преподносит сюрпризы. Алекс вышел к экрану, дождался команды «Начали!» и поздоровался со зрителями. В присущей себе манере рассказал обо всех этих минусах и плюсах, о шторме где-то там, о солнечной активности (даже солнце – и то активничает!) где-то сям. Затем, сделав паузу, добавил:

– И главное, друзья!

– Чего главное? – спросил режиссер в наушнике. – Стоп, мы закончили. Прощайся.

Но Алекс прощаться не стал. Он радостно объявил.

– Сегодня в стране драконов идет дождь!

– Каких драконов?! – завопил режиссер. – Ты что городишь?!

– На западе страны температура дыхания драконов высокая: рекомендуем доблестным рыцарям надевать доспехи из магической стали. На востоке бушует сильный ветер: говорят, там вырос зеленый гигант, чей взмах крыла достигает сотни метров. Экая махина!

Он развел в стороны руки, словно изображая существо, о котором рассказывал. А чтобы усилить эффект, очень харизматично зарычал.

– Вырубай! Вырубай трансляцию! – приказывал режиссер оператору, но тот, внимательно слушая старого товарища, только шикал и просил режиссера быть тише.

– Солнечные южные драконы встретили дождь радостным воркованием и знаменитым хоровым пением на древнем языке. А север – что ж, на севере прогнозируем запоминающиеся полеты в драконьих гонках. Надеемся, вы уже сделали ставку!

Алекс поклонился и подмигнул камере.

– До новых встреч, друзья!

После чего вышел из кадра и с улыбкой на лице покинул студию. Команда (за исключением молодого режиссера) провожала его добрыми взглядами. Они знали, что вернуться Алексу не позволят.

Но он, конечно, и не собирался возвращаться.

Он сделал все, что должен был сделать. Теперь он готов лететь. Потому что дождь в стране драконов не будет идти вечно.

По пустыне шел человек. В левой руке он сжимал флягу, в правой – трость. За человеком летел дрон. Сквозь камеру дрона за ним наблюдали трое космонавтов, чей корабль, возвращаясь к Земле, сделал последнюю остановку на орбите.

– На этой планете еще недавно была высокоразвитая цивилизация, – сказала Луиза, просматривая данные на экране. – Потом случился какой-то катаклизм. Либо глобальная война. Теперь здесь сплошная пустыня.

– Ничего нового… – Вздохнул Бен, глядя на медленно бредущего человека. – Боже, как же хочется домой. Честно, ребят, я задолбался.

– Мне тоже хочется, – сказал Азур, капитан корабля. – Только ждать нам еще недели две точно, пока не починим корабль.

И они ждали. Наблюдали за человеком, одиноким жителем пустынной планеты. За его редкими остановками. За ритмичным шагом. А сами при этом, изредка отрывая взгляд от экрана, говорили о возвращении на Землю.

– По земному времени пройдет пятьдесят лет, – в который раз повторил Бен. – Мой город уже не будет прежним. Не говоря о людях…

– Даже если бы он не изменился, – отвечал ему Азур, – то ты-то изменился точно. И на всё теперь посмотришь по-новому. И на город. И на людей. Так что… И вообще, сам на это подписался.
– Не отрицаю.

Человек продолжал идти. Он ни разу не оглянулся на дрон. Он в принципе не оглядывался. Только вперед, к жаркому горизонту пустыни, окруженной редкими руинами ранее величественных сооружений.

– Мое желание еще более неисполнимо, – сказала Луиза и улыбнулась. – Я бы хотела вернуться в детство. Там было тепло. Помню наш загородный дом, кусты пионов. Мама любила пионы. И я тоже их любила.

– Да уж… – Сказал Бен, ковыряя пальцем чашку. – Я перед отлетом продал всю недвижимость. Нужно будет искать новую. А детство у меня было несладкое, так что, Луиза, эту мечту исполняй без меня. – Он указал на экран. – Может, и его заберем?

– Ты же знаешь, по протоколу не положено, – сказал Азур. – Мы оставили на планете достаточно припасов, чтобы он не умер от голода или жажды.

Когда корабль уже был готов к отправке, космонавты поняли, что человек, к которому они успели привыкнуть, как к давнему другу, вернулся на исходную точку, обойдя совсем крохотную планету вокруг оси, и продолжил путь.

Вместе с дроном они в очередной раз отправили ему послание на межгалактическом языке. Спросили, куда он идет и нужна ли ему помощь. На этот раз на экране появился ответ.

«Я возвращаюсь домой».

Тишина, что повисла в кают-компании, напомнила каждому о своем. Луизе – о звездной ночи в загородном доме ее детства. Бену – о том дне, когда он понял, что трудное прошлое наконец оставило его в покое. Азуру – о мечте о бесконечных полетах в бескрайний космос, которую он обрел, читая фантастические рассказы.

– Но… Как же. Ведь он ходит по кругу, – сказала Луиза, пряча от коллег глаза.

Никто ей не ответил. Космонавты лишь переглянулись и глубоко вздохнули.

– Приготовиться к полету, – скомандовал Азур.

Загудели корабельные двигатели. Засветилась яркими огнями приборная панель. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь блеклые воспоминания и звезды, корабль отправился на Землю.

Он проснулся после таймера (оттягивая подъем три раза по шесть минут), вяло протопал на кухню и первым делом достал упаковку с кофейными зернами. Вдохнул через клапан чарующий аромат, поймал вкус к жизни, и тогда только отправился в ванную комнату на утренние процедуры. Затем вернулся. Вдохнул запах кофе еще раз. Из-за стены послышались крики соседей. Ну и ну, подумал он, с утра пораньше бузят. Он насыпал зерна в кофемолку и включил ее, после чего закрыл упаковку на зап-застежку и убрал обратно на полку. По квартире разнесся хруст кофейного зерна, и на панический ор, доносящийся со стороны улицы, он не обратил внимания. Наблюдая, как молотый кофе медленно осыпается в контейнер, он налил воду из-под крана в кувшин с фильтром. Кто-то забарабанил во входную дверь. Он же провожал взглядом капающую в резервуар очищенную воду, словно пытаясь таким образом ускорить процесс, и разрывающийся звонками телефон, и взрывы, и пламя во дворе нисколько его не смущали. Вода наконец-то отфильтровалась, и он налил ее в кофеварку. Как раз и зерна успели перемолоться. Он вытащил из ящика бумажный фильтр-пакет. Летающие объекты, не то земного, не то внеземного происхождения, метались по небу туда-сюда, но он делал свое любимое дело: разъединял краешки пакета, почему-то это было очень приятно. Будто страницы в новой книге, хр-р-русь! Дом покачнулся, и улица за окном преобразилась. Впрочем, окна больше не было. И стен тоже. Только кухня. И кофеварка. Он засыпал кофе в фильтр-пакет, закрыл крышку и нажал на кнопку включения. О да!
Машинка загудела, вторя гудению пролетающих мимо странноватых двигателей. В чайник полился напиток. Вкусный. Ароматный. Любимый. Кухня без стен и окон летела на куске камня сквозь пространство, отдаляясь от развалившейся на миллиард осколков Земли.

Он взял чашку и сделал глоток. Сегодня просыпаться было тяжело. Три таймера! Но теперь жизнь наконец-то налаживалась.

На место прибыли криминалисты и судмедэксперт, но следователь решил сделать заключение самостоятельно, потому что считал себя очень опытным и крутым.

– Итак, жертва – молодой человек лет 30. Умер, насколько я могу судить, от этого, – он указал на три ножа, торчащие из тела. – Смерть наступила мгновенно: сердцебиения и дыхания не наблюдается, а поскольку кровь запеклась, произошло это не ранее чем три часа назад. Здесь мы видим следы борьбы: поломанный стул, грязные следы от обуви (не забыть отправить на экспертизу). Судя по всему, жертва сопротивлялась отчаянно, хотя дверь открыла убийце сама, следовательно, жертва была с ним знакома. Документы на столе свидетельствуют о том, что жертва…

Вдруг произошло неожиданное. Парень с торчащими из груди ножами подскочил в луже собственной крови, поскользнулся, упал, снова подскочил и закричал:

– Прекратите! Хватит навязывать мне роль жертвы, вы, абьюзер! – И заметался по комнате, отбивая по полу громкие шаги домашними тапками. На груди его забавно теребились ножи. – Я – субъект! Я контролирую свою жизнь (и смерть!) самостоятельно, я больше не хочу жить (и умирать!) в хроническом стрессе. Роль жертвы больше не будет приводить меня к изоляции от окружающих, пусть даже по той простой причине, что я убит! Я не прекращу расти и развиваться даже на небесах, и я выхожу из бесконечного цикла самосожаления. Так и знайте! И советую вам обратиться к психологу, черт возьми. Токсик.

После чего парень вернулся в лужу крови, лег и умер окончательно.

Повисла неловкая пауза. На следователя с усмешкой смотрели присутствующие полицейские и врачи. Он весь покраснел, почесал голову, откашлялся и произнес:

– Что ж. Гхм… Итак, наш субъект – молодой человек лет тридцати…

Недавно Василию, самому старшему студенту Хогвартса, поведали о дементорах. Он тут же переименовал в телефонной книге своего друга Димаса в «Диментора» и принялся каждый день слать ему эсэмэски, требуя прекратить красть у него радость. Каким образом Василию удавалось использовать маггловские приборы в пределах Хогвартса? Говорят, исключение из правил сделал лично директор школы, лишь бы Василий не пересказывал ему при каждом удобном случае мемы.

Димас, к слову, переименовывать Василия не стал — «Этот тупой маг» не терял своей актуальности. Однако рассказ не в специфических отношениях Василия с друзьями. Дело в том, что в тот год дементоров направили к Хогвартсу (что-то там охранять), и Василий был жутко этим недоволен. «Кого в следующий раз пришлете? — вопрошал он, — риэлторов? Толпу из метро? Димаса?»

— Мистер Василий, у нас история магии… — Отвечал ему преподаватель по истории магии, поскольку дело было прямо во время урока.

— Да, история так себе.

В конце концов Василий отправился в кабинет защиты от темных искусств и потребовал у пухлого борца против нечисти с животиком (не нечисти с животиком, а у борца был животик), чтобы тот научил его защите от дементоров.

— Патронус — трудное заклинание. — Промямлил учитель. — Чтобы оно удалось, требуется вспомнить нечто по-настоящему радостное и счастливое. У каждого волшебника Патронус приобретает персональную форму. У кого-то это птица, у кого-то собака, у Гарри Поттера был олень. Но для воплощенного Патронуса требуется много практики…

Однако Василий научился заклинанию сразу, поскольку приятных воспоминаний у него оказалось пруд пруди, чего только стоил тот день, когда он ухватил по скидке аэрогриль. К слову, выяснилось, что Патронус Василия — пивас.

— Это очень интересно, — сказал профессор, глядя на призрачно-белое пенящееся нечто и глотая слюни. — Очень! Гхм… Мистер Василий, думаю, вам стоит повторить. Закрепить, так сказать, результат. Ваш патронус — настоящая светлая магия.

— Уж какая есть! — Важно ответил Василий. — Я ее не фильтрую.

Вечером, изучая звезды и грезя о волшебных подвигах, Василий оказался в лесу, и совсем скоро встретился со своею судьбой. Его окружила стайка дементоров — жутких существ в черных плащах, похожих на тот, что Василий каждый год надевал на Хэллоуин, рассказывая, что он бродяга. Дементоры явно собирались убить Василия либо отправить его в Азкабан за глупые шутки.

Но не тут-то было!

— Экспекто Патронум! — Закричал наш уверенный в себе герой, и уже спустя десять минут распивал вместе с дементорами пенное, сидя под лунным светом на лужайке недалеко от домика лесника.
Дементоры оказались отличными ребятами. Просто относиться к ним следовало по-человечески, без надменности, а это Василий умел делать превосходно. Он записал Димасу «кружочек» в телеграм, сказав, что встретил его родственников. Димас в долгу не остался и в ответном «кружочке» потребовал у Василия восемь литров его Патронуса. «Димас любит пивас!» — объяснил дементорам Василий и убрал гаджет в карман.

Василий находился в таком неописуемом потоке вдохновения, что под конец вечера, глядя на созвездия, произнес:

— А знаете, дорогие мои чернеющие друзья. Кажется, здесь я по-настоящему счастлив. Я люблю Хогвартс!
Он достал волшебную палочку и нарисовал на небе улыбку.

По городу идет мальчик. Он держит за руку большого белого пушистого монстра. Картина — загляденье! Они хохочут и рассказывают друг другу сказки. Они доверяют друг другу и во всем помогают. Лучший друг и его лучший друг. Вот только, как вы понимаете, друг воображаемый. Маленькая, несущественная деталь. Какая, в конце концов, разница, если им вдвоем весело? Если дружба не воображаемая? Они заходят в магазин и покупают зеленый чай по заданию мамы. Играют на детской площадке. Окружающие смотрят на них с пониманием: что поделать, детство есть детство. Когда ты вроде бы один, но тебе хорошо… Умение дурачиться в одиночестве — верный признак умения быть счастливым. Так говорит папа.
Потом наступает вечер. Пора возвращаться домой.
— Где ты был так долго? — спрашивает мама.
— Мы покупали чай. Как ты и просила.
— «Мы»? — вздыхает мама. — Опять ты за старое… Всё никак не выкинешь этого мальчика из головы?
— Мы друзья!
— Ну, друзья так друзья. Иди готовься к ужину.
Большая спина мамы важно шествует на кухню. Пушистый монстр и его воображаемый мальчик идут переодеваться.

Я животное. Говорю мало. Не умею. У-у-у. Они любить такой я. Самолюбование и самосохранение. Это их мир. Выбитые зубы и рык. Это мой мир. Шоу «Кровь». Это мой мир. Здесь жестокий и опасные бойцы. Биться! Рвать! Убивать! Я чемпион. Животное. Так меня называть. Герой! Любят, когда я рык. Когда я прыгать. Сами бояться царапина. А смотреть любят. Когда у нас смерть. Шоу «Кровь». У-у-у. Финал шоу «Кровь». Я финалист. Животное. Летит пятка. Блок. Подбегаю. У! Удар. Ревут. Им нравиться. Кровь. Брызги. Животное атакует. У! Этот мир. Вылизанные. Деньги. Безопасность. Они – жить. Бояться всего. Безопасность. Не ценить жизнь. Любят смотреть, как жизнь уходить. В шоу «Кровь». Летит кулак. Уход в сторону. Контратака животного. У! Кричат! Им нравится. Они любят. Они называть нас стадо. Стадо баранов. Мы животные. Я бью. Сильно. Я сильный.

Шоу окончено. Я чемпион. «Животное – чемпион!» – говорить в микрофон ведущий. Теперь. Дело чести. Пожать руку президент шоу. Он выходить ринг. Не бояться животное. Животное ручное. Прирученное.
Брать микрофон.

– Поздравляю нашего победителя! – Жать мне рука. – Чемпион. Настоящая легенда! У-у-ух, какой бой! Я в восхищении. Хочешь что-то сказать тем, кто тебя обожает?

Давать микрофон мне.

– Одно.

Они орут. Им нравится.

– Воу! Наш малыш все-таки умеет разговаривать! Я знал! Всегда знал! – Он смеется. Хлопать меня плечо. – И что ты хочешь сказать?

Я скалиться.

– То, что лучше быть в стаде баранов, чем в стаде подонков.

Я выбрасываю руку, цепляюсь в кадык ошарашенного мудозвона и выдергиваю его. На ринг, из отверстия в его горле, хлещет кровь.

– Дамы и господа! – Объявляю я в окровавленный микрофон. – Вы нарекли меня животным. Это ваш выбор. Но помните: животные – лучше, чем люди. Они не убивают ради удовольствия. И не получают удовольствия, глядя, как убивают другие.

Я окинул взглядом затаившиеся миллионы глаз на арене. Они не знают, что делать. Это и хорошо. Им-то ничего делать не надо. Я перекинул кадык с одной руки в другую.

– Но иногда животное все же способно убить. – Я делаю паузу. – Когда оно защищается.

В арену, за событиями которой наблюдал весь мир, со входов пробираются новички и ветераны шоу. Все «животные», что когда-либо сражались на потеху публике. Все смотрят на меня. Ждут знак.

– А теперь, – сказал я. – Мы начинаем новый сезон шоу «Кровь».

У-у-у!

Он искал ее по всему бульвару, невзирая на дождь. Он заглядывал под зонты прохожих, чтобы увидеть их лица, и смущенно спрашивал, не видел ли ее хоть кто-нибудь. Но ее нигде не было, лишь бесконечная вереница зонтов закрывала собой половину черно-белого пространства. Ее не было под деревом, чьи ветви освещались вспышками молнии, ее не было под навесом старой кофейни.
Он промок, с его черного плаща ручьями стекала вода, но он не сдавался. К нему подходили девушки, спрашивали, не хочет ли он спрятаться под их зонтом, но он раз за разом отвечал отказом. Он искал ее…
Вдруг он почувствовал, что на его голову больше не капает. Вместо этого капли дождя барабанили по нейлону. Он повернулся и увидел ее лицо. Она закрывала своим зонтом их обоих.
— Здравствуйте, — сказал он смущенно. — Я жутко промок, я излазил весь бульвар вдоль и поперек. Меня зовут Жан. Я искал вас все эти годы. Где же вы были?
— Мы разминулись, — улыбнулась она и убрала зонт, потому что дождь наконец-то закончился. — Меня зовут Жюли, и я тоже искала вас. Но так трудно увидеть человека, когда перед глазами мелькают зонты!..

Я каждый день хожу мимо этой многоэтажки. C тех пор, как переехал пять лет назад. На тренировку, в офис, домой, из дома, мусор выбросить. Раз за разом прохожу мимо серой стены, мимо ухоженного подъезда с красной дверью. Иногда мне кажется, что многоэтажка провожает меня взглядом. Есть в ней что-то такое… Не знаю, живое.

Иногда по вечерам не могу сдержаться — заглядываю в окна первых этажей, где плохо задернуты шторы. Смотрю на люстры, на фотографии в пыльных рамах, на книжные стеллажи, заставленные чем угодно, но только не книгами. Старые, советские стеллажи, с зеркальными задвижками. Почему-то мне кажется, что в них закупорена тоска.

Каждая квартира — чья-то жизнь, с которой я никогда не пересекусь. Сотни судеб, о которых мне ничего не известно. Существуют ли они на самом деле? Этот вопрос завораживает и почему-то пугает.

Однажды я долго стоял перед подъездом многоэтажки. Ждал, когда кто-нибудь появится. Посмотреть в лицо человеку, убедиться, что он настоящий, и спокойно уйти домой. Но из подъезда никто не выходил. Никто в него и не заходил. Я устал ждать, я чувствовал себя ужасно глупо… Но я упертый: если уж чего-то решил, то надо довести дело до конца.

Я вошел внутрь. Поднялся на второй этаж. Посмотрел на две деревянные двери и две железные. Помялся. Поднялся на третий. Позвонил в случайный звонок. Стал придумывать, что скажу хозяину, когда он откроет. «Здравствуйте! Я только убедиться, что вы есть… До свидания!» Так глупо, что хочется аплодировать своей глупости, она достигла апогея. Однако мне никто не открыл.

Я поднялся на четвертый этаж. Меня сопровождала тишина, гудящая и непробиваемая. Даже шаги мои, казалось, утопают в ней, подобно листу на воде. На четвертом этаже мне тоже никто не открыл, хотя я отчетливо услышал «дзиинь» по ту сторону двери. Я двинулся дальше.

Теперь я звонил в каждую дверь на каждом этаже, а затем я начал стучать. Мне не открывали. Я не мог поверить, что никто не вернулся с работы, ведь уже вечер, пора бы! Я преодолел, наверное, двадцать этажей, но результат все тот же: ни души.

А лестница всё не заканчивалась. Разве мог я ошибиться в высоте многоэтажки? Мог. Конечно, мог. Я часто в этой жизни ошибался. Так или иначе, мне стало любопытно. Дальше, всё в такой же тишине, я поднимался по лестнице, но теперь я хотел достичь последнего этажа и вернуться домой. Больше я никому не стучал.

Монотонный ход по каменным ступеням убаюкивал меня, я поймал что-то вроде дзена. Никто не попадался на моем пути, ни из одной двери не доносился шум ссоры или чья-нибудь игра на скрипке. Пару раз я кричал, но крик мой растворялся в жилом (нежилом?) массиве. Позади осталось, наверное, этажей сорок, потом я сбился со счета.

Я присел, чтобы отдохнуть, перевести дух. Подумал, что дома меня наверняка заждались и надо бы возвращаться. Я тут же отринул эту мысль: еще чуть-чуть, и я достигну своей цели. А спускаться вниз, зная, что сдался, показалось мне предательством. Я много совершал в жизни ошибок, и новую не совершу точно. Я встал и двинулся дальше.

Двери сменялись дверьми, ступени сменялись ступенями. Я поднимался, оставляя позади время и пространство. Шаг за шагом, не останавливаясь. Движение захватило меня, стало больше, сильнее, могущественнее, и больше ничего я в жизни не знал, кроме ритмики своих шагов, кроме взгляда в лестничные пролеты и прикосновения к перилам и таких родных стен с облупившейся краской.

Как-то я остановился, посмотрел в окно между этажами. За ним была темнота. В нем — мое отражение.
Длинная седая борода, морщинистые волосы. Рядом с окном красовалась надпись мелом на стене: «Первый этаж существует!» Я ухмыльнулся. Что за шутник оставил ее здесь? Нет никакого первого этажа. Есть только последний. Еще немного, и я до него доберусь.

Путник прислонился к дереву и услышал в голове его голос:
— Здравствуй, человек, — сказало дерево. — Пока ты не убежал в панике и страхе, как это делали многие, выслушай мою просьбу. Я дерево, мне тысяча лет. Я слышало многие мысли. Я узнало, что у людей бывает детство. —Это правда?
— Да… — Неуверенно ответил человек, считая, что ему это мерещится из-за солнечного удара.
— У меня не было детства,— продолжало дерево. — Я всегда было деревом.
Человек нахмурился. Что-то не похоже это не солнечный удар. Может, дерево действительно хочет с ним поговорить? Он произнес:
— Чем я могу тебе помочь?
— Поделись историей, — сказало дерево. — Расскажи о своем детстве. И я буду представлять, что оно и мое тоже. И так мне станет лучше.
Человек улыбнулся. Просьба дерева показалась ему странной и неожиданной. Но он не стал ковыряться в мотивах удивительного собеседника, утверждать, что детство не станет ему принадлежать, если человек о нем расскажет. Человек любил вспоминать о счастливом прошлом, и потому решил, что с радостью поможет дереву.
— Я просто должен поделиться воспоминаниями? — Уточнил он.
— Верно, — подтвердило дерево.
— Что ж… Помню, мы с родителями жили в доме за городом. Помню, как я бегал по заднему двору. Каждое утро просыпался, бежал по тропинке прямиком к озеру, и…
— Подожди! — прервало его дерево. — Я не умею бегать. Я дерево, у меня нет ног. У меня не может быть детства, в котором я бегаю. Пожалуйста, расскажи что-то другое.
Человек смутился. Надо же: дерево, плюс ко всему, еще и придирчивое!
— Хорошо, — спокойно сказал человек. — Тогда слушай другую историю. На всех детских фотографиях я улыбаюсь. Я помню, что улыбался все детство, я смеялся годы напролет, потому что…
— Я не умею улыбаться, — снова прервало человека дерево. — Я не умею смеяться. Мне нечем улыбаться и смеяться. Не суди меня строго, человек. Расскажи историю, которой я мог бы делиться с другими, и говорить, что у меня было такое детство.
Человек призадумался еще сильнее. Задача оказалась не такой простой, как он считал поначалу.
— Помню один вечер, очень знаковый для меня и моего детства. Отец подошел ко мне и начал со мной разговор о…
— Я не умею говорить. И у меня не может быть отца. Я дерево.
— Но со мной-то ты говоришь! — Возмутился человек.
— Я передаю тебе свои мысли. Я научилось этому недавно. Я научилось этому, когда поняло, что у меня не было детства, и мне захотелось его обрести. Прошу, человек, постарайся вспомнить что-нибудь другое.
— Хорошо. Хорошо…
И человек стал рассказывать всё, что помнил о своем детстве. О самых счастливых моментах. И на каждое начало рассказа он получал ответ: «Я не умею смотреть», «Я не умею резвиться», «Я не умею смеяться», «Я не умею вдыхать ароматы». У человека никак не получалось представить детство без того, что он делал руками и ногами.
Он совсем отчаялся, как вдруг поднял глаза и увидел, как листья дерева колышутся под порывом ветра. Ему стало хорошо. Он почувствовал ностальгию и словно перенесся во времени далеко-далеко назад. Путник прикрыл глаза и прошептал:
— Я помню, как меня грело солнце. Оно было наверху, а я внизу, но мне казалось, что мы вместе, что мы светимся вместе. Помню, как однажды на меня подул первый весенний ветер, и мне захотелось полететь следом за ним, хоть я и не умею летать, потому что у меня нет крыльев, туда, где меня никогда не было и не будет. Я помню, как ощутил, что живу, что я здесь, я по-настоящему существую. Я помню момент, когда всё, что меня окружало, я ощутил частью себя. — Почему-то на глаза путника навернулись слезы. — Я помню, что был. И теперь я тоже уверен, что я есть.
Уже смеркалось. Путник так и сидел, прислоненный к дереву. Его клонило в сон, но он не хотел засыпать. Вокруг стояла благодатная тишина, но казалось, что внутри, глубоко под корой, стучит самое настоящее сердце.
— Спасибо тебе, человек, — сказало наконец дерево. — Теперь и я помню, как меня грело солнце. Теперь и у меня было счастливое детство.

Я пишу эту историю слепым десятипальцевым методом потому что боюсь открыть глаза Я пропускаю знаки препинания потому что для них надо использовать мизинец а оба мизинца у меня сломаны примерно полчаса как не обессудьте Мне нужна ваша помощь Прямо сейчас я нахожусь в офисе Эта история началась сегодня утром с того что я не выспался и сидя за компьютером прикрыл глаза Ничего такого я часто это делаю но в этот раз что-то изменилось

Вместо традиционных огоньков и линий внутренней стороны век я увидел силуэты коллег Они сидели на своих местах черные как смоль и все их головы были обращены в мою сторону Я испугался и возможно даже вскрикнул я открыл глаза но все было как прежде С коллегами у нас отношения напряженные вечные склоки интриги шушукания за спиной но так чтобы они превратились в тени которые я способен видеть с закрытыми глазами это чересчур

Мое любопытство взяло верх Я снова закрыл глаза и увидел женщину из отдела бухгалтерии ее черный силуэт Она стояла перед моим столом хотя вообще-то сидела в соседнем кабинете Вдруг черная рука махнула и сбросила мою чашку кофе со стола Я не услышал звука битого стекла однако от испуга открыл глаза и уже через мгновение чашка сама по себе полетела на пол и разбилась

Коллеги отреагировали на это нарочито учтиво и кто-то даже вызвался помочь мне прибраться Но история на этом не закончилась Глаза сами начали закрываться Двое черных силуэтов ребят дизайнеров подошли ко мне и начали дергать меня за волосы Я не испытывал боль но когда я заставил себя открыть глаза голова разболелась так сильно а перед собой прямо на клавиатуре я увидел клок своих окровавленных волос

В следующий раз кто-то отвесил мне пощечину а потом кто-то вылил мне на голову горячий кофе И каждый раз ничего не происходило пока были закрыты мои глаза но стоило мне открыть их как это происходило взаправду Полчаса назад они сломали мне мизинцы Пятнадцать минут назад они отрезали мне уши

Пять минут назад они вонзили в меня десять ножей

Мне правда нужна ваша помощь Если я сейчас открою глаза боюсь я перестану жить

Пожалуйста приезжайте мой адрес

Его кожа покрылась мурашками. Всё, чего он желал всю жизнь, наконец-то исполнилось. Боже… Он помнил. Помнил, как восемьдесят лет назад написал это желание на клочке бумаги. Как съел этот клочок, сгоревший от пламени свечи, накануне Нового года. Он даже помнил, как шептал желание падающим звездам. Каждому знаку, который даже не считался приметой! Например, однажды он загадал желание, увидев в окне рыжего кота. Загадывал его всякий раз, когда начинало ломить поясницу. Он клал под подушку выпадающие молочные (а с возрастом — и коренные) зубы, он молился Богу. Хоть он не верил ни в фей, ни в Бога. Он просто всю жизнь желал одного… Он желал, чтобы его кожа покрылась мурашками.

Архимаг подошел к алтарю. В груди его расправила крылья Мажури — птица, «спящая в глубине». Она спит, покуда не услышит всполохи исконного волшебства, молитву Агресс. Первоптицы.

Значит, он на месте.

На деревьях щебетали соловьи, и даже тонкий слух опытного чародея не различал все сплетения Верховной их речи. Это необыкновенный лес. Это чудо.

— Я добрался… — чуть не плакал архимаг. — Добрался! Добрался! Внемлите мне, все пернатые Мира Занебесья!

Семь лет шел он сюда, ведомый подсказками скворцов и кукушек. Долгими ночами спасался с помощью магии, сжимая в руке ожерелье из двенадцати клювов. Как и положено верному адепту ордена, не разжигал огонь, его грели воспоминания о ворковании Агурелей, крылатых солнечных лучей.

Он достиг того, чего достигали лишь самые преданные слуги Агресс, и он по праву собою гордился. Он смотрел на красный огонь в центре священного камня, установленного на этой земле великими предками. Он читал о нем в манускриптах в закрытых частях библиотеки Голубого Орла. Сей свет — вестник могущества и красоты.

Архимаг почувствовал дрожь в руках. Дрожь в ногах. Крики стервятников. Нетерпение. Нетерпение!.. О, великая Агресс, направляющая мой перст! Прости меня, ибо не могу удержаться… Я заслужил.

Архимаг достал из кармана телефон и сфотографировал алтарь. Подумав, что этого мало, он загрузил фото в социальную сеть и даже придумал подпись: «На пути к величию…». Интернет перестал ловить: что ж, почитаю комментарии, когда вернусь домой.

Когда архимаг убрал телефон, то обнаружил, что камень на алтаре больше не светится. Лес снова стал обычным. Верховная речь соловьев превратилась в «три-ли-ли, три-ли-ли». Почему? Почему так? А впрочем… Он ведь дошел? Да. Он великий? Да, и еще раз да! Доказательство в виде фотографии есть, это главное.

Архимаг понял, что до жути устал и ему очень хочется писать. Вот этот кустик, вроде, неплох.

Люси выбежала из дома, потому что обиделась на маму. Мама сделала пирожки с яблоками, а Люси всегда любила с вишней, и мама это знала, но почему-то сделала с яблоками. Мама это нарочно, мама всегда всё делает нарочно.
Люси села неподалеку от дома, прямо в холодную серую траву. Почему мама так несправедлива? Нет, почему весь мир так несправедлив? Мама плохая. Она никогда не делает то, что хочется Люси.
Внутри Люси всё кипело. Прямо как чайник на плите. Кипело и выкипало. Нет никакого терпения.
Обида была жаркой, словно постель в комнате Люси, наполненной подушками. Обида стучалась, словно ветви в большие окна, и нет, наверное, обида была не одна, обид было много, очень много, даже больше, чем игрушек в комнате Люси!
Обида на эту траву. Трава плохая, она ледяная. Люси не любит, когда холодно.
Обида на этот ветер. Ветер плохой, он дует так, что уши Люси готовы отвалиться. Еще и шумит, не дает побыть в тишине!
Обида на этот дом. Дом плохой. Почему он красный? Почему не зеленый?
Обида на это небо. Небо плохое. Оно серое, хотя могло бы быть солнечным.
Обида на это… На это… На всё!!!
Люси огляделась, стараясь увидеть что-нибудь хорошее на этом поле, и в конце концов мысли ее остановились на себе. «Я хорошая!..» — подумала Люси. «Я одна».
Да. Я одна хорошая.
Потом Люси задумалась, нахмурившись еще сильнее. Если трава плохая, если ветер плохой, если дом, небо, мама, если всё вокруг плохое, то как вышло, что одна она хорошая? Разве это возможно? Может, и она плохая?
Нет же! Люси скривилась. «Я хорошая. Я точно хорошая».
Так, может, и небо хорошее? Сейчас оно серое, но это для того, чтобы завтра светить с новой силой. Небу нужно время, чтобы копить свет, так же, как и Люси нужно время, чтобы приступить к новому упражнению в домашнем задании.
Так, может, и дом хороший? Красный цвет очень даже ничего. Он яркий. А внутри дома можно прятаться от дождя, сидя у камина в мягком кресле.
Так, может, и ветер хороший? Он словно что-то шепчет. Он говорит, он… Поет? И трава хорошая? Она не прогнала Люси, она здесь, вместе с ней, она разрешает на ней сидеть.
Так, может…
Люси встала.
… может, и мама хорошая?
Она почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы.
— Мама! — Люси побежала по траве к красному дому, подгоняемая ветром, и первый луч сегодняшнего дня осветил ей тропинку. — Мама! Я люблю яблоки! Я люблю пирожки с яблоками!!!

Я стою перед телепортом. Он трещит и светится яркой синей энергией. Я первый, кто должен испытать невероятное изобретение, но мне страшно. Вопрос сознания… Никто не гарантирует, что по ту сторону телепорта выйду именно я, а не точная моя копия. Я — это я. Я точно это знаю. Но что будет, когда телепорт развеет меня на атомы, чтобы собрать вновь? Я закрываю глаза. Меня подбадривают голоса ученых и изобретателей. Я считаю до трех и делаю шаг вперед.

Он выходит в другом кабинете, из другого телепорта, и вздыхает с облегчением. Он — это он. Всё хорошо. Опасения были напрасны.

Один мальчик шел в школу, размахивая рюкзаком, как секундной стрелкой.

Вдруг он увидел веревочку, что свисала прямо с неба. Мальчик остановился. Любопытство взяло над ним верх. Он схватился за веревочку, дернул, и солнце взяло, да и погасло. В одно мгновение наступила ночь.

Мальчик аж вскрикнул от удивления! Такого в его жизни еще не случалось. Утро наступило час назад, он с трудом проснулся, а теперь раз, и ночь. А потом мальчик подумал, как это здорово: в школу-то ведь идти не придется! Школа по ночам не работает. А он как раз не сделал домашку по матеше. Вот радость!

Мальчик вернулся домой, лег в кровать. Подумал: не хочу спать! Хочу играть во дворе! Снова отправился он к тому месту, где висела веревочка. Снова за нее дернул, и ночь сменилась днем. Причем субботним днем! Он принялся бегать, играть, но ему быстро наскучило. Мальчик дернул за веревку, вернул ночь. Потом дернул и вернул день. А потом дернул, и…

… и вдруг его схватила гигантская рука!

Мальчик даже не успел рассмотреть, кому она принадлежит. Он быстро улетал куда-то, вопя от страха. А еще он зажмурился, тоже от страха. А когда заставил себя открыть глаза, то увидел, что сидит посреди огромной зеленой поляны. Рядом с ним, на стуле размером с девятиэтажку, сидел великан, размером со стоэтажку. Мальчик с трудом видел его голову, окруженную облаками.

Великан держал в руках книгу. Как будто, похитив мальчика, он решил сесть и почитать. Какой странный великан!

— Вы кто? — Спросил мальчик бесстрашно.
— Великан. Не видно, что ли? — Ответил великан.
— Видно. Зачем вы меня сюда притащили?

Великан сложил книгу.

— Ты мешаешь мне читать. Сегодня утром я потерял веревку, благодаря которой зажигается моя лампа. С этой лампой я читаю. И теперь мне надо наверстать то, что я не успел дочитать.
— Но это ведь солнце! — Воскликнул мальчик, догадавшись, о чем говорит его загадочный новый знакомец.
— Для меня лампа, — пожал плечами тот. — Скоро я ее выключу, и она перестанет гореть. Зимой я читаю чуть меньше, летом я читаю чуть больше. А ты сегодня взял, и сам начал использовать мою лампу! Не надо так делать больше, я хочу читать в своем графике.
— Но мне тоже понравилось играть с солнцем…
— Извини, мальчик. Этого я не могу тебе позволить. Не надо играть с тем, что изменить не можешь. Лучше задумайся над тем, что изменить в состоянии.
— А что я могу изменить? — Спросил мальчик.
Великан задумался. Потер огромной рукой огромную бороду. А затем улыбнулся.
— Ну, например, ты можешь все-таки сделать домашку по матеше, и стать чуточку умнее. А теперь я выключу лампу и отнесу тебя домой.

Он дернул за веревочку.

Наступила ночь.

На утро мальчик проснулся и побежал в школу, размахивая рюкзаком, как секундной стрелкой.

Войско ожидало команды в гробовой тишине. Еще немного, и начнется последняя, решающая битва. Сама реальность содрогнется в судорогах.

— Жарко… Сегодня особенно жарко, правда, парни?

Они смотрели на полчища уродливых чудовищ, наползающих со всех сторон. Их масса напоминала одну сплошную копошащуюся живую плоть.

— Мы побеждали множество раз. Но наш противник силен. Это будет бой не на жизнь, а на смерть.
Чудовища ползли по кровавым сгусткам, по бесчисленным пещерам, пожирая все на своем пути.
— Мы уже сделали так много!.. Но этого недостаточно. Мы должны собрать все силы в кулак. Мы должны… Мы обязаны сделать это для Него. Мы сделаем это, парни?!
— Да!!! — Заголосило войско в едином порыве. — Ради Него! Ради Него!
— Тогда не будем мешкать! — Приказы отдавались один за другим. — Командоры макрофаги, принимаемся за поглощение! Т-хелперы, тайные операции, пробуждаем B-клетки! T-клетки, уничтожаем всё уродливое, до чего сумеем дотянуться. Лейкоциты, наш авангард! Пускаем нейтрофилы в лобовую атаку. Моноциты, по флангам! Эозинофилы и базофилы, остаемся в резерве. Вся надежда на вас, парни! Вперед!

… Олега ждала тяжелая температурная ночка. Он ворочался в мокрой простыне, не зная, что уже под утро пойдет на поправку. А все благодаря подвигу миллионов героических клеток, что всю жизнь ведут за его здоровье неравный бой и всякий раз выходят из него победителями. Олегу следует быть благодарным. И не забывать пить витамины — помощь самоотверженной иммунке никогда не бывает лишней.

Молодой художник проснулся от странного звука, доносившегося с заднего двора. Он с трудом разлепил веки, спросонья повалил мольберт и выскочил за дверь. Жаркое тосканское солнце ударило по нему тяжелым молотом. Художнику всегда казалось, что по нему что-нибудь ударяет. Несвоевременные мысли, никому не нужные идеи. Действительность и вопросы о ней. «Кто я?» «Зачем я?» — спрашивал он себя каждое утро и не находил ответа. Словно игра, в которой пробираешься по захламленной комнате с завязанными глазами, пытаясь нащупать то, что принадлежит тебе. А ты даже не в курсе, что конкретно…
Молодой человек чувствовал, что создан для чего-то великого, но мысли эти размазывались абстракцией по холсту жизни, и понять, какую миссию ему суждено выполнить, художник никак не мог.

Сегодняшний день должен был стать особенным. Он чувствовал это и, оказавшись во дворе, понял, что все ожидания оправдались. Художник увидел удивительную картину, картину прекраснее, чем все написанное им, прекраснее, чем все созданное его коллегами по ремеслу. Под забором лежало создание… Все в пыли, и грязи, оно оставалось воплощением неземной красоты. Живое облако, каким-то чудом оказавшееся у дома художника, грациозный конь, и не просто конь: на горячем песке шевелилось крыло ангела. А второе крыло, сломанное и разорванное на множество частей, лежало неподалеку.

— Пегас… — Прошептал художник. — Пегас! Как это возможно?

Он подошел к великолепному видению и погладил его по щеке. Убедился, что ему не мерещится: шерсть была мягкой и нежной. Конь, явившийся из легенд, издал жалобный стон и опустил морду. Художник побежал к колодцу, вытащил ведро и напоил пегаса водой. Послушал сердце: то стучало медленно, тоскливо.

— Как занесло тебя сюда, мой друг? Как так случилось, что миф оказался правдой?

Черные глаза пегаса посмотрели на художника, а затем — в небо.

— Святые небеса… Ты прилетел оттуда. Но обратно ты улететь не в состоянии.

Художник сел рядом и задумался. Все мысли, что одолевали его до сих пор, о жизни, о предназначении, о миссии, оказались пустыми и ненужными, и мигом улетучились. На их место пришла новая мысль, единственная, ясная и кристальная, как вода из колодца. Художник взялся за нее крепко, и больше не отпускал.

Нельзя терять ни минуты. Он вскочил, соорудил из подручных средств навес, чтобы укрыть пегаса тенью. Затем вернулся в мастерскую. Достал перо, пергаменты, линейки и принялся за чертежи. После чего побежал на рынок, потратил все сбережения на необходимые материалы.

Работа кипела всю ночь. Она давалась легко, поскольку на кону стояла не просто жизнь, но дыхание легенды. Время от времени художник делал перерыв, чтобы напоить бедолагу пегаса водой и накормить его сочными флорентийскими яблоками. А под утро, уставший, перепачканный, но довольный, он осматривал результат своих трудов.

— Должно помочь. Должно помочь!.. —Говорил он, чувствуя, как по его телу разливается свет.
Он вышел во двор.

— Бонджорно, друг. Я надеюсь, ты готов?

Конь фыркнул и зашевелил ногой.

— Молодец! Умница! Ты мой умница!..

Художник приделал созданное им крыло к телу пегаса. Аккуратно соединил с мышцами корпус, распрямил каскад перьев, перетянул крепкими веревками.

— Конструкция готова. Теперь дело за тобой.

Сначала недоверчиво, но затем все более уверенно, спотыкаясь и падая, спотыкаясь и падая, пегас начал подниматься на ноги. Художник помогал ему как мог, но он уже сделал всё, что от него требовалось. Волшебные силы возвращались к пегасу. Где-то вдалеке звенели колокола Санта-Мария-дель-Фьоре. Крылатый конь стоял на заднем дворе, возвышаясь перед своим спасителем. Солнце освещало его белую спину. Художник еле сдерживался от слез, и при этом смеялся.

— Лети, друг! Лети!..

И пегас полетел. И полету его вторил восторженный крик легендарного мастера, чье имя — Леонардо да Винчи — только предстояло узнать всему миру и остаться в истории на века.

С Сеней произошел ужасный эпизод: ему позвонили мошенники и сказали, что он должен продиктовать пин-код банковской карты. Чтобы сохранить средства, конечно же, а не просто так. И представились они службой безопасности, конечно же, а не мошенниками.

Доверчивый Сеня выполнил просьбу незамедлительно. Более того: после созвона он продублировал пин-код смс-кой, на случай, если какая-нибудь цифра была услышана неверно. Он так собой гордился! Выдохнул, рассмеялся. Так бывает после сильного напряжения: сидишь, смеешься. Головой качаешь. «Мои деньги в безопасности!» — думал Сеня. «Я всех переиграл. Взял удачу под уздцы».

А в следующую минуту деньги исчезли. Надо признать, их было немного. Будучи студентом, Сеня лишь недавно открыл счет. Для стипендий и переводов от родителей. Но всё же его жизнь перевернулась с ног на голову.

С того дня Сеня больше не мог думать ни о чем другом.

Только о мошенниках.

Только об утраченных деньгах.

Эту сумму он очень быстро накопил вновь. Но из головы не уходила колючая мысль: сейчас у меня было бы в два раза больше денег, если бы я не продиктовал мошенникам пин-код. В два раза!..

Сеня окончил университет, построил головокружительную карьеру, стал большим боссом. Заработал много денег. Очень много. Но ему не давало покоя, что, сколько бы ни было денег на счету, их было бы больше, если бы не тот злополучный пин-код. Уже и карта сменилась десять раз, и банк сменился, но пин-код, высеченный на внутренней стороне черепной коробки, никуда не делся.

Сеня женился, построил дом, вырастил трех детей. У него было всё. Даже газонокосилка. Не было у Сени лишь одного: денег, что он отдал мошенникам. Это убивало Сеню каждую ночь, когда он пытался уснуть, ворочаясь в потной постели. В постели он, собственно говоря, и умер в возрасте девяноста шести лет. В своем завещании Сеня отдал все свои сбережения… Никому. Один раз он допустил ошибку. Больше не допустит.

Думаете, это конец истории? Не тут-то было! Сидит наш Сеня, ковыряется в райских кущах, и всё-то вокруг благолепно, и так светло, и все вокруг счастливые. Конечно! Нетрудно быть счастливым, если при жизни ты не отдал денег мошенникам. Если не продиктовал им пин-код и не отправил вдогонку смс-кой. Всех достал Сеня в раю своим нытьем, архангелы облетали его за полкилометра. Решили апостолы, что пора Сене реинкарнировать.

Муравей по имени Сеня стал проклятьем муравьиного царства в первый же день появления на свет. Нет чтоб тащить эту хлебную крошку, помалкивая в тряпочку, так орет на весь тоннель: пин-код да пин-код, пин-код да пин-код. Уже и солнце взорвалось, уже и конец Вселенной наступил, уже и всё человечество и всё живое переродилось в параллельной волшебной реальности, уже идет бард по имени Сеня по волшебной стране, да наяривает свою грустную песню о том, как потерял когда-то деньги, потому что, видите ли, эти долбанные мошенники…

Эту историю я услышал в детстве от одного мальчика, имени его не помню, пусть будет Андрей. Он редко выходил с нами гулять, а после того, как что-то случилось с его отцом, так и вовсе сидел дома круглыми сутками, его вроде даже перевели на домашнее обучение.

И вот как-то мы играли в «Пекаря» (там странные правила, что-то связанное с бросанием палок в башни из жестяных банок, при чем тут пекарь, хоть убей не знаю), и Андрей подошел и встал рядом с нами. Поначалу мы не обращали на него внимания, а потом под грузным его взглядом как-то и играть перехотели. Решили разойтись по домам.

Андрей подошел тогда и — ни тебе здрасьте, ни до свидания — сказал:

— Слушайте историю.

Мы слушать не хотели, но родители нам велели не обижать Андрея, поэтому мы немного задержались.

— Шел как-то один фотограф по лесу, — начал Андрей. — Он фотографировал природу, но не рассчитал время. Уже темнело, а куда идти дальше, он не знал. Кружил-кружил по лесу, вдруг видит — церковь старая. Зашел внутрь, а там священник. «Вам не стоит выходить из церкви», — строго сказал он. — «Я закрою дверь на щеколду. Ни за что ее не открывайте».

Фотограф согласился. Ему нужен был ночлег. (От себя добавлю, что это были еще девяностые, мобильных телефонов не было, а если бы и были, то в глуши вряд ли бы ловила связь). Сидит мужчина на церковной скамье, смотрит на иконы. Вдруг слышит: сильный стук в дверь. Взгляд священника говорил об одном: «Не вздумайте открывать». Потом снова стук, громкий, страшный. Фотографа потянуло к двери, но на его плечо легла старческая рука в черном рукаве. «Не открывайте, заклинаю. Дождитесь рассвета». А когда в дверь постучали в третий раз, что-то на фотографа нашло. Чувствовал он, что на улице ждет его что-то немыслимое. Подбежал к двери, отдернул щеколду, вытащил фотоаппарат наружу, сделал несколько снимков и вернулся на скамью. Священник ничего ему на это не сказал. Он, вообще-то, куда-то исчез. А на утро, когда фотограф отправился в сторону шоссе, он обернулся и понял, что церкви на том месте больше нет. Но ничего плохого не случилось, зря только священник жути нагонял. На следующий день фотограф отправился в ателье проявлять снимки, а когда дома посмотрел на те несколько кадров, сделанные им из открытой двери, он умер от разрыва сердца.

Мы слушали внимательно, но в конце истории у нас у всех побежали по коже мурашки. Мне нестерпимо захотелось домой. Но то, что сказал Андрей затем, заставило меня запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь.

— Это был мой отец. Я знаю, где лежат эти снимки. Я хочу сегодня на них посмотреть.

Мы разошлись по домам. Всю ночь я не спал, мне снилась церковь, мне снился стук в деревянные двери. Мне и по сей день снится стук; даже когда в дверь стучит курьер, мне становится не по себе.

А Андрея больше никто никогда не видел.

Человек в железной маске — таинственный узник, заточенный во Франции в конце 17 века. Его личность по сей день остается загадкой. Кого скрывали в темной камере? Чье лицо никто и никогда не должен был увидеть? Брат Людовика XIV? Испанский шпион? Существуют сотни версий и домыслов. Писали даже, что маска на самом деле была не железной, а шелковой.

Так или иначе, вместе с друзьями мы решили раскрыть эту тайну. План заключался в том, чтобы проверить одну невероятную гипотезу. Ее подсказал странный подписчик на моем канале, посвященном загадкам истории и сверхъестественным явлениям (с интересными и креативными рекламными интеграциями, поэтому, бренды, пишите, жду предложений). В комментариях подписчик с пошкрябанной «хондой» на аватарке сообщил, мол, в такой-то день, после полуночи, я должен оказаться в камере «Форта Рояль», и тогда мне откроются все секреты, связанные с судьбой человека в железной маске.

Моя команда восприняла информацию скептически. Что, в общем-то, неудивительно — мне каждый день пишут какие-то психи, считающие, что с ними говорят архангелы. Но в этот раз что-то было иначе. Голос внутри меня верещал: все всерьез! Это — путь к истине. Я убедил ребят попытать счастья, и если все получится, цифры канала взлетят до небес!

Мы отправились на остров Сен-Маргерит, что недалеко от Канн. В самих Каннах мы предварительно знатно погудели, обошли добрую половину баров, объелись в рыбном ресторане. Утром накануне отбытия приложили руки к отпечаткам ладоней звезд на Аллее Славы. Ладонь Сильвестра Сталлоне оказалась гигантской, в два раза больше моей. Но я отвлекся. На катере мы доплыли до острова и дождались наступления темноты.

К этому моменту мы уже отсняли тонны крутого, атмосферного материала. Красивые виды средневековой крепости, шорохи в кустах, лунную дорожку на воде, мои искрометные комментарии. Не получилось только зафиксировать ощущение чего-то… Я не знаю. Потустороннего. Возможно, это я себе накрутил просто, но все ребята были немного не в себе.

Мы дали, что называется, «на лапу» сторожам крепости (правильнее будет сказать «на лапы»), преодолели широкий двор и добрались до дальнего строения, в котором когда-то была тюрьма. Прошли по темному коридору, в конце которого на нас посмотрело картонное изображение человека в железной маске (развлечение для туристов). Я сделал с ним селфи, взял у оператора камеру, вошел в… камеру (извините за тавтологию) и закрыл за собой дверь. Подписчик с «Хондой» на аватарке строго писал, что я должен быть один. Обязательно.

На меня тут же нахлынула тоска. Сквозь решетчатое окно взглянул я на воды ночного Средиземного моря. Потому что здесь, именно здесь, неизвестный человек коротал свои дни, не имея возможности явить свой лик никому — ни родным, ни друзьям, ни любимой… Он видел море, и ему только и оставалось, что наслаждаться красотою волн и солнечных бликов. Всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь.

… вдруг в окне показалось загадочное свечение. Я направил туда камеру, и в следующий миг у меня отвалилась челюсть. Перед стенами форта висел корабль. Высокотехнологичная посудина с кучей огней. Точно не человеческий… Я выронил камеру. В дверь позади барабанили ребята. Я не мог закричать, не мог вымолвить ни звука. Корабль стал светиться ярче… затем я мало что помню.

Я проснулся. С трудом встал на ноги. Посмотрел в окно. У моря был странноватый, сиреневый цвет. На небе висело два солнца, а воздух пах так, как я не способен описать.

Позади меня донесся голос:

— Как это у вас, людей, говорится? — проскрипел неведомыми звуками он. — Баш на баш? Все справедливо. Располагайся. Теперь тебе здесь жить.

За мной захлопнулась дверь.

Я поднес руки к лицу и понял, что оно заковано в железную маску.

В тот вечер в городе было два типа взглядов.
Первые взгляды были устремлены вниз. На квитанции, на блокноты с заметками, на экраны телефонов, на сковородки, на буквы, на чеки, на правду, на ложь, на новости, на подушку, на боль в ноге, на сломанный принтер, на дыру в паркете, на ценники соусов, на список задач и на тех, кто тоже смотрел вниз.
Вторые взгляды были устремлены вверх. На синего кита, что медленно проплывал на фоне сумеречных облаков и пел свою чарующую песню.
Первые взгляды принадлежали взрослым.
Вторые взгляды принадлежали детям.
И возраст здесь совершенно ни при чем.

Черный вагон метро пропах парфюмерией усталого вечера. Свет мерцал, словно функционировал из последних сил, отработав смену. Так же мерцали глаза пассажиров. Впрочем, проверить это невозможно: взгляды в этом вагоне не пересекались, напротив, старательно игнорировали друг друга.

Но было в этом правиле исключение.

Ты увидел женщину. Задумчивая, она сидела в углу. Ты всё пытался описать её красоту одним словом. Прекрасная? Очаровательная? Удивительная? Всё это применимо и к другим женщинам, которых ты встречал ранее. А она… Её облик, словно слепок в небесной галерее, словно подводный мир, в котором у тебя не хватает воздуха, словно колыбельная, которую слушает твой внутренний ребёнок, он погружал тебя в мир грёз.

Ты точно мог описать незначительные факты. Темное пальто. Кудрявый волос. Яркие губы. А еще ты здорово задавался вопросами. Откуда она ехала? И куда? На какой-то званый вечер? Или, наоборот, домой?

Подойди к ней. Скажи какую-нибудь глупость. Ты понимаешь, что все объявления машиниста, весь кавардак бесчисленных станций, все пустые слова, услышанные тобой за неделю, все перемешалось в твоей голове. Твой язык онемел, он не способен ни на что, что ты считал бы достойным приветствия.

Однако ты можешь сказать хоть что-то. Скажи ей про ее пальто. Скажи, что не видел никого в жизни чудеснее. Скажи, что любишь кофе, спроси, любит ли кофе она. Выдумай, в конце концов, комплимент, пусть и дурацкий. Про ангела. Или сообщи, что никогда не знакомился в метро и сам считаешь это плохой идеей, но ничего не можешь с собой поделать.

Поторопись. Она встала и подошла к двери.

Поезд остановился.

Ты знаешь, что никогда больше ее не увидишь. Чего же ты ждешь? Речь не о том, что ты вот-вот упустишь свое счастье. Возможно, она просто окинет тебя презрительным взглядом. А может, согласится выпить с тобой чай, и на этом все закончится. А может, вы станете парой, но через год расстанетесь. А может… А может…

Нет. Речь вовсе не об этом.

Речь о том, что ты больше никогда не узнаешь, что было бы.

Двери закрылись. Она ушла. Ты остался сидеть в вагоне, пропахшим парфюмерией усталого вечера. Глядя на пустое сиденье, где еще минуту назад сидел человек, чью красоту ты так и не сумел описать.

В книжной лавке толпился народ. Под потолком летали поющие бабочки, комнату освещал магический сиреневый свет. Добрая половина жителей столицы королевства пришла на встречу с писателем Джоном Фишиком.

– Технози… – довольный наплывом фанатов, писатель заканчивал свою речь, – жанр, который открывает дорогу фантазии и уму. Магия в повседневной жизни нам осточертела. Мы мечтаем о мире, в котором царят технологии и летают космические корабли. Моя книга «К звездам» позволит каждому сбежать в этот чудесный мир.

Зал зааплодировал. Фишик, как всегда, умело держал внимание слушателей. Настало время вопросов из зала.

– Мистер Фишик! – Подняла руку журналистка. Перед ней по пергаменту бегало перо. – Скажите, в чем, все-таки, секрет успеха жанра технози? Неужели, в одной лишь потребности к эскапизму?

– Понимаете, – задумавшись, ответил писатель, – в моей работе важно продумать литературную вселенную до мельчайших подробностей. Она должна быть живой, а вы должны в нее поверить. Каждое технологическое устройство следует описать так, чтобы было ощущение, словно оно действительно существует и функционирует в альтернативной реальности. Я думаю, в этом главный секрет.

– Приведите пример!

– С радостью! – Глаза Фишика загорелись. – Вот, скажем, самолет. Моя гордость. Какие там драконы! Огромное железное крылатое создание, без души, перевозит героев с одного материка на другой. В считанные часы! Это – настоящее чудо. И никаких тебе порталов, из-за которых скручивает пальцы.

Послышался вздох одобрения.

– Но мало придумать самолеты, – серьезно продолжал Фишик. – Необходимо обосновать принцип их работы. И я считаю, мне это удалось. Могу рассказать секрет, который вы, впрочем, прочитаете и в книге.

– Пожалуйста, расскажите! – Залепетали восхищенные посетители. Ценители литературных изысков наполнили книжную лавку под завязку, их объединяло вдохновение. Даже трехвостые коты перестали дремать и вслушивались в разговоры людей.

– Что ж. Хорошо, – Фишик откашлялся. – Турбины!
– Турбины?

– Именно! Турбины, сила тяги и топливо. Специальная жидкость, благодаря которой самолет летит. Ну и, конечно, самое главное… – Фишик понизил голос, ловко создавая напряжение в рядах аудитории. – Гномы.

– Гномы? – Воскликнула журналистка с парящим пером. – Настоящие? Как в северных горах?

– Разумеется! Они сидят в каждой турбине. Одни громы стучат молотками по специальным камням, другие заливают топливо в маленькие версии доменных печей. И вуаля! Самолет летит! Никакой магии! Только наука! В этом прелесть моих книг. В них все обосновано с точки зрения высоких технологий.

– Здорово!

– А что насчет телефонов? – Спросил человек в колпаке колдуна. – Как они работают? Вы в прошлой книге не объяснили!

– Телефоны – это слишком просто и даже банально, – отмахнулся Фишик. – Черные коробки содержат магниты-кристаллы, которые сжимают пространство между людьми, и они способны общаться, находясь друг с другом на большом расстоянии.

– И никакой магии! – Восхитилась журналистка.

– Именно так. – Улыбнулся писатель. – В лампочки сажают светлячков, специально выведенных в теплицах учеными-биологами. Само по себе электричество – результат трения друг о друга двух кремниевых скал. А интернет работает благодаря прямому подключению мозга к системе, к которой подключены и другие люди. Посредством проводов-лиан, конечно.

– Это так восхищает! – Чуть не падали от восторга читатели. – Вы все продумали!

– Да, – улыбнулся писатель. – Главное – это правдоподобие. Наука. Инженерия. А не какая-то там… Магия.

Последнее слово он буквально выплюнул, после чего встал, взмахнул руками и стал невидимым. Только дверь за спинами людей хлопнула, возвещая о том, что встреча с автором закончена.

Поклонники жанра технози стали расходиться, грезя о далекой стране, по которой летают чудо-самолеты под воздействием невероятной технологии эксплуатации гномьего труда, и жалея, что они родились в таком скучном и ненаучном мире магии и волшебства.

Мой друг сошел с ума. Так говорят наши общие знакомые, все, кого я обзвонил, пока сидел в приемном отделении. Врачи говорят то же самое, но прячут суть за хитро сформулированными диагнозами. Я, в свою очередь, знаю другую сторону истории. Мой друг любит записывать голосовые сообщения. Приведу здесь отрывки из нашего общения за последнее время.

Неделю назад

Он: «Прикинь, че. Возвращаюсь сегодня из офиса, подхожу к квартире, а там какая-то бабка стоит, с платком на голове. Ухом к двери прислонилась, типа подслушивает, что у меня там происходит».
Я: «Офигеть».
Он: «Я ей такой, типа: «Вы тут что делаете, что случилось?» А она молча ушла, на меня даже не посмотрела. Чет даже жутко как-то».
Я: «Держись, бро. Весна, кругом сумасшедшие».

Три дня назад

Он: «Ты как?».
Я: «Потихоньку. А ты там что?».
Он: «Это жесть. У меня кофе закончился, выхожу сходить в магаз, а эта бабка опять на лестничной клетке стоит. Перед моей дверью! Я ее чуть не сбил, она отошла и побежала по лестнице. Я ей вдогонку уже матом кричу. Просто п***ц».
Я: «Ты выяснил, из какой она квартиры? Может, с ней кто-то живет, поговори с ними. Это же ненормально».
Он: «Нет, я пошел за ней, не успел увидеть, куда она зашла. Будто растворилась. Запрусь в квартире, сегодня не пойду в бар, лады? Меня трясет».
Я: «Без проблем».

Позавчера

Он: «Чел, я так больше не могу. Она постоянно стоит у меня под дверью. Я прихожу, ухожу, она здесь. У меня уже паранойя. Не знаю, что делать».
Я: «Обратись в полицию».
Он: «Обратился. Они меня на смех поднимают. Бабка, видите ли, подслушивает…».
Я: «Держись».

Сегодня. Час ночи

Он (шепотом): «Приезжай. Срочно. Я в кровати, лег спать. Я ее слышу. Бабку. Она в моей квартире! Под дверью в комнату стоит, мать ее! Она у меня дома!!!»
Я: «Скоро буду. Не открывай ей».

Я приехал к нему через двадцать минут. Таксист, честь ему и хвала, мчал как на гонках. Входная дверь была открыта. Я медленно прошел в спальню. Там моего друга не оказалось. На кухне, в гостиной его тоже не было. Потом я подошел к ванной. Открыл. Он сидел под раковиной. Дрожал. Затем выхватил нож и побежал в мою сторону.

Я почти не пострадал. Все в порядке. Если так можно сказать.

О нем потом говорили многое. И про нервный срыв, и про шизофрению. Но дело вовсе не в терминах.
Дело в том, что видел я сам своими глазами. Я видел, что он искренне напуган. Я видел, что я просто под руку ему попался, а с ножом он кинулся не на меня.

Я видел отражение в зеркале ванной комнаты.

Отражение старухи
прямо
за
моей
спиной.

Какое-то время я провел в больнице, мне зашили пару ран, потом в участке я подписал какие-то бумаги. Вернулся домой, достал ключи от квартиры. Вставил в замочную скважину. Остановился. У меня задрожили руки.

Внутри кто-то был.

Она.

Стояла, прислонившись ухом к двери. Подслушивала. Ждала, когда я войду… Чтобы никогда больше не выйти обратно.

Я археолог. Нет, я… студент? Исследователь? Автор? А может… Простите. Не умею навешивать ярлыки. И все же я должен начать с них, ибо эта история сорвала все маски. Если быть откровенными, она содрала с меня кожу. Оголила душу и выбросила на обочину. Скажем так: я – поклонник древнегреческих мифов. Подвигов полулюдей-полубогов, которых называют героями. В детстве я питался похождениями Геракла, Тесея, Персея и Ахиллеса чаще, чем яблоками.

А теперь к сути.

Вместе с группой историков (мечтателей?) мы отправились в Грецию, вдохновленные безумной идеей отыскать лабиринт Дедала, скрытый в толще земли острова Крит. С легендарной постройкой ассоциируется дворец царя Миноса – Кносс. Но нечто – не то чутье, не то провидение богов – влекло нас в другую часть острова.

От долгого похода мы устали.

Дул ветер. Шумело море. Мы разбили лагерь. Я лег позже остальных, еще долго сидел на берегу. Слышал отзвуки минувших битв. Восклицания героев. Чувствовал взгляд, устремленный на меня с Олимпа.

…Здесь мы и начали раскопки. И оказались правы: лабиринт существовал. Не только на страницах сборника Куна. В реальности. На глубине пары метров, у скалы, мы нашли вход. Отметили победу вином и объятиями. Мы смеялись от счастья. А затем включили фонарики и начали пробираться внутрь. Пытаясь подражать Тесею и Ариадне, мы использовали несколько клубков нитей, чтобы не потерять обратный путь. Мы ступали по сырой земле в эйфории. Стены лабиринта, хоть и изувеченные временем, сохраняли невыразимую таинственность. Кругом располагались заржавевшие крепления для факелов.

Скоро мы столкнулись с суровой правдой. На пути то и дело попадались кости погибших. Большинство трупов были облачены в броню. Рядом лежали заржавевшие щиты и наконечники копий. Но мы их не анализировали. Мы видели друг в друге персонажей мифа. Мы слушали эхо. Мы улыбались.

А затем…

Мы нашли комнату. Я не могу сдержать эмоций, когда вспоминаю о ней. Ведь это здесь, здесь!.. Здесь он засыпал, укладывая бычью голову на соломенную постель. Здесь он сидел у костра, следя за игрою теней. Здесь носились под потолком мысли, которые никто никогда не услышит. Здесь гладили песок руки, к которым никто больше не прикоснется.

Он родился в проклятии, наложенном на его мать Пасифаю, жену Миноса. Его окрестили тварью. Уродом. Чудовищем. Заключили в темнице, запретив жить нормальной жизнью. К нему, якобы, привозили жертвы из Афин: семь юношей и семь девушек каждый год. Но, как мы успели убедиться, в основном сюда прибывали искатели приключений. Вооруженные до зубов воины (убийцы?).

Массивный череп с длинными рогами, словно затерянный во времени, лежал в углу. Рядом лежал меч. Чуть поодаль – кости человека. А на столе – чудом сохранившиеся – лежали пергаменты. Мои пальцы не слушались меня, когда я, использовав все свои знания в древнегреческом, расшифровал несколько строк.

Он писал стихи.

Это главное, что я узнал. То главное, что перевернуло мой мир.

Он…

Остановить ли рассказ на этом моменте? Достаточно ли самому себе разрывать душу? Достаточно ли?.. Нет. Я буду говорить дальше. Я буду говорить, потому что герой античности по имени Тесей убил не монстра. Он убил поэта. Он сам явился сюда. Сам – по собственной воле. Чтобы совершить подвиг.

Наша группа опустилась на землю. Неделю назад мы выбрали путь археологов. Но – как вид – мы выбрали иной путь. Мы – Тесеи. Те, кто рубит, не чувствуя ничего. Мы – Тесеи. То, что могло бы звучать как гордость, теперь звучит как проклятие. Выжженный на сердце крест.

Такова моя история. Без выводов. Без фотографий. Без неожиданного развития событий. И – теперь – без мечты. Это история о сломанной вере. Об оголенном проводе, к которому прикоснулась правда. Я вывалил на вас боль. Мой мир рухнул. Рукоплескания! Апогей древнегреческой трагедии!

И лучше бы мне обо всем забыть и никогда не писать этих строк.

Но я не могу иначе.

Я не археолог. Не студент. Не исследователь. Не автор. И больше не поклонник древних героев.
Я – всего-навсего человек.
Я – человек, который никогда не простит человечеству убийство минотавра.

Я попал в волшебный мир, по которому бегали рыцари, летали драконы и ползали гигантские сороконожки с бычьими головами. Моя яркая огненная одежда бросилась в глаза местному вельможе, и уже спустя пару часов я предстал перед королем, великим магом и всем таким прочим.
– Кто ты? – спросил меня король.
– Я Егор, – ответил я.
– Это профессия такая?
– Да.
Советник что-то шепнул на ухо королю, и тот посмурнел. Жаль, что никто не оценил мою шутку, она прям огонь. Я вообще жгу по жизни.
– Не смей меня обманывать! – Вспылил король. – Мне доложили, что Егор – это никакая не профессия. Это призвание. Но меня интересует твоя профессия.
– Я MC, – сказал я. – MC «Пожар».
– Кто?
– Эм-Си.
– Кто?
– Master of Ceremonies.
Для тех, кто не знает: MC – люди, которые зажигают со сцены толпу на вечеринках. Самые огненные персонажи на тусовках.
– Продемонстрируй, – приказал король.
Я взял в руки морковь, как микрофон, и начал пританцовывать под музыку местного ансамбля и приговаривать в ритм: «Отжигаем! Отжигаем! Руки! Руки! Зажигаем! Зажигаем!» Все вокруг молчали, а я поймал вайб, повеселился от души.
Меня, конечно, сожгли на костре.

Мы с семьей переехали в новый дом. Точнее, это был старый дом, но для нас он был новый. А вообще старый. Надеюсь, вы не запутались, как переваренные спагетти. Так вот: дом был старый, поэтому жди беды. Вы знаете, как это бывает: семья переехала, начала жить-поживать, посыпать пармезаном пасту, а там призраки (не в пасте, а в доме), демоны или еще какая дрянь.

Может, в доме когда-то произошло убийство. А может, он построен на месте старого индейского кладбища. Что угодно может быть, это всем известно. Мне четырнадцать, но я в курсе этих дел. Мои родители тоже в курсе, мы все фильмы про адские дома посмотрели, поэтому подготовились. В первый же день, еще до того, как распаковать вещи, в том числе папин перфоратор, мы расставили в каждом углу обереги, навесили иконы, кресты, посыпали на входах солью, произнесли могучие заклинания, вызвали экзорцистов, священников и шаманов, поставили аппаратуру, короче говоря, вели себя еще покруче, чем та семейка из «Кентервильского привидения».

И вот, вы только подумайте.

Сидим мы, ужинаем макароны. Вдруг дверь сама по себе открывается, и около нашего стола предстает призрак! Весь какой-то измученный и грустный. Мама закричала. Не от страха, мама мало чего боится, на призрака она закричала, что он, мол, тут в ее гостиной забыл.

— Извините, пожалуйста, — вежливо ответил призрак. — Я тут живу.

— Это мы тут живем, — вытирая платочком рот, сказал отец.

— Да, но… Я здесь уже сотню лет живу и, увы, деться никуда не могу. Послушайте, я все эти годы помогал прежним хозяевам. Возвращал ключи в ключницу после того, как они падали меж досок. Собак успокаивал, чтобы не лаяли. Я и вам хотел бы помогать, но со всеми этими штуками я просто не знаю, как мне быть! А соль меня совершенно кошмарит.

— Тебя как звать-то? — Спросил отец.
— Федей меня звать.
— Макароны, Федя, любишь?
— Конечно, люблю.
— Ну тогда садись есть, чего стал, как истукан.

И Федя сел, и начал есть макароны. А потом он помогал мне с домашкой, отцу с ремонтом его тачки, а маме он связал теплый свитер. Хорошо мы жили с призраком, дружно и ни разу не поссорились, даже когда бродил он по дому, как неприкаянный.

А спустя двадцать лет счастливой совместной жизни Федя взял да и помер.

— Вот гадина! — Запричитал отец на следующий день после похорон, со злостью поедая в гостиной макароны. — Водил нас за нос все эти годы! Живой был!

— Извините, — донесся из пустоты голос Феди. — Но макароны были воистину вкусными!

Уставший кузнец сидел в полутемной комнате, освещенной огрызком свечи. За весь день он выполнил лишь один заказ, на пару простых мечей. С тех пор как королевство подверглось крысиной напасти, денег у людей поуменьшилось, а многие решили уехать в дальние страны.

С такими темпами долго не прожить, думал кузнец. Даже спать ему не хотелось, и как-то перед собою было стыдно — отдыхать, толком не поработав. Только и оставалось, что сидеть, глядя в одну точку.

Вдруг он услышал стук. Поначалу не сообразил, откуда тот доносился, но когда стук повторился, кузнец увидел сидящую на оконной раме сипуху.

— Ну что за принцесса! — сказал кузнец тихим голосом, чтобы не спугнуть очаровательную птицу. — Не глаза, а два озера, наполненные мудростью и красотой. Спасибо, что явилась ко мне. Ты — свет этого темного дня.

Сипуха издала воркующий звук, взмахнула крыльями и улетела. Улыбнулся кузнец и всё-таки лёг спать, отчего-то довольный и умиротворённый.

На следующий день заказов у него не было вовсе. Пришёл сосед, мельник, с полупустым мешком. Сказал, что полчища крыс подбираются к их селению. Ещё немного, и бежать будет некуда.

— Я остаюсь, — ответил ему кузнец. — Всю жизнь прожил я здесь. Знаю каждый лист каждого дерева в округе. Здесь мой воздух. Здесь мой дом.

— Ты погибнешь.

— Что ж…

— А всему-то виной, — сказал мельник, — королевские забавы. Всех сов наших, всех сипух уничтожили. Пожинают теперь плоды…

Всех да не всех, подумал кузнец и вернулся в кузницу. А мельник побрёл со своим мешком к горизонту, то и дело оглядываясь.

Ночью история со стуком повторилась. Кузнец специально не закрывал окно, ждал прилёта ночной гостьи, надеялся. Та смотрела на него круглыми глазами, словно ждала чего-то.

— Само совершенство, — сказал кузнец. — Эти перышки, этот клювик, этот взгляд двух небес. Настоящий ангел. Красавица. Явилась ко мне, чтобы смерть стала для меня не такой обидной.

И снова проворковала что-то сипуха и снова улетела по своим делам.

Следующий день был тяжелым и тягостным. Кузнец наблюдал, как вереницы односельчан со своими вещами уходят из домов, и ни о каких заказах даже думать не мог. Только ждал прилета сипухи. В его груди разливалось тепло, что все-таки не один встретит он свой конец.

Она прилетела. Как по часам.

— Невиданная птица, — сказал кузнец. — Взмах твоих крыльев волнует небеса, лапы твои подобны стеблям роз. Вестница жизни на пороге неминуемой гибели.

Сипуха напоследок постучала клювом по раме и растворилась во тьме.

А следующей ночью кузнец услышал иной звук. Топот бесчисленных крысиных ног, опрокидывающих на своем пути саму реальность. Вот и все, подумал кузнец. Кончились мои мучения. И закрыл глаза, ожидая, когда его сожрут вместе с его домом…

Вдруг к топоту лап прибавился иной звук. Кузнец прислушался и с восторгом осознал, что это шелест крыльев. Он кинулся к окну и увидел, как сипухи вместе с совами совы, во главе с его новой знакомой, словно огненные вихри, атакуют армию крыс и теснят их к морю.

Крысы кричали, крысы пищали, крысы ничего не могли сделать с несокрушимой силой птиц.

К утру битва закончилась.

К утру закончилось и крысиной нашествие.

Предстал кузнец перед королем в тронной зале. На плече его сидела сипуха. Дремала, ожидая ночи.

— Все королевские заказы теперь твои, — сказал король кузнецу. — Теперь твои все почести и вечная слава. Но как спаситель королевства ты можешь пожелать всё, что угодно твоей светлой душе.

Улыбнулся кузнец, почесал сипухе подбородок и озвучил свое желание. В этот же день был издан указ о запрете на охоту. А сипуха устроилась жить рядом с домом кузнеца и каждую ночь прилетала к нему сидеть на оконной раме и слушать, какая она всё-таки прекрасная птица.

Человек сидит на кровати в темной комнате. Рядом спит женщина. Обычная, казалось бы, картина. Но есть в ней кое-что зловещее. За окном, в сумраке города, виднеется черный силуэт с людскими очертаниями. Он парит на уровне восьмого этажа.

Но человек не смотрит в окно. Он о чем-то задумался. Даже пребывает в некотором возбуждении. Будто сделал что-то, о чем мечтал давным-давно. Возможно, если он переведет взгляд левее и увидит силуэт, то его лицо исказится ужасом. Быть может, подсознание подсказывает ему, что смотреть туда нельзя. Бывало ли с вами когда-нибудь, что вы заставляли себя игнорировать черноту в проеме двери глубокой ночью?

Однако человек все-таки поворачивает голову.
Он видит силуэт.
И не пугается.

— Наблюдай. — Шепотом, чтобы не разбудить женщину, говорит он. Силуэт продолжает парить. — Наблюдай за мной.

Человек потягивается. Разминает шею. Хрустит пальцами. Улыбается. Силуэт не двигается.

— Сегодня ты подумал… — продолжает человек, — что живешь не свою жизнь. Любишь не тех, кто приносит тебе радость. Покупаешь не то, что по-настоящему жаждешь. Трудишься не на своем месте. Ходишь по чужим улицам чужого города.

Человек делает паузу.

— Я услышал тебя. Я внял твоим словам.

Он оглядывает комнату.

— Этот дом был твоим, а станет моим. Эта кровать была твоей, а станет моей. Эта женщина была твоей, а станет моей.

Силуэт мерцает. Пытается сдвинуться с места, но ему не удается. Женщина сопит во сне. В глазах человека вспыхивают огненно-красные огни. Он гладит руки женщины. Он гладит свои руки.

— Это тело… Оно было твоим, а стало моим. Наблюдай. Наблюдай, покуда оно не омертвеет. Наблюдай, как я живу жизнь, которую ты обозвал чужой.

Человек отворачивается от окна и ложится.
Обнимает женщину. Наслаждается людским теплом, которого не испытывал тысячи лет.
Силуэт висит за окном.
Силуэт наблюдает.

Недавно я очень сильно напугался.
Дело было так.
Я остался в офисе допоздна. Нужно было заполнить кое-какие таблицы, а я каждый раз в них проваливаюсь, словно в черную и глубокую бездну, теряя при этом связь со временем и реальностью. Я ненавижу таблицы. Они высасывают из меня все силы и соки. Самый популярный фреш моей жизни – свежевыжатый я.
Но суть в другом. Перед выходом я решил испить кофейку. Это неважно, что дело близилось к ночи. Кофеин меня больше не берет. Мне просто нравится, как гудит кофемашина и как вежливо она просит очистить ей контейнер для гущи.
Я зашел на офисную кухню. Там стояла кромешная тьма. Не в фигуральном смысле тьма, связанная с тотальным отсутствием премий в нашей компании, а буквальная тьма. Это как если бы Землю захватили эксельки и вырвали бы нам глаза своими столбцами и строчками.
Я протянул руку, включил свет. Ничего не предвещало беды… Но я увидел, что за кухонным столом, глядя на меня черными впадинами в черепе, сидел скелет. Он с хрустом шевелил шеей и щелкал зубами, будто пытаясь что-то сказать…
Вот тогда-то я, конечно, испугался и закричал.
… от неожиданности. Но потом успокоился и даже рассмеялся:
– Напугал, Петрович! Я уж думал, я один в офисе! Ты до сих пор не уволился, что ли?

Я смотрю, как ты открываешь дверь в свою комнату.

Сердце твое стучит. Тебе кажется, здесь кто-то есть. Рассеянный мягкий свет торшера освещает обои в цветочек, которые ты так любила в детстве и так возненавидела с возрастом.

«Кто здесь?» — думаешь ты, оглядывая коробки с вещами. Не бойся: здесь нет никого, кто мог бы тебя обидеть. Ты смеешься. «Уже крыша едет!..» и постепенно успокаиваешься. Я прикрыл форточку, чтобы тебе не было холодно, когда ты ляжешь здесь спать в последний раз. Чтобы тебе было тепло прощаться с этим домом.

Ты перешагиваешь через коробку с надписью «Разное». Я помню каждый предмет, помещенный в нее. Закладка, с которой ты в детстве читала детективы «Черный котенок». Зеленый сарафан твоей первой куклы. Куклы давно уже нет, а платье ты хранишь. Не смеешь выбросить, чтобы не разорвать тонкую связь с детством. Полупустой флакон парфюма, чей запах ассоциируется у тебя с самым счастливым Новым годом. Ты больше не пользуешься этим запахом. Боишься перебить новыми воспоминаниями…

Ты прекрасна, как и всегда. Твои прощальные прикосновения к этим стенам столь мягкие… И я чувствую, как дрожат твои плечи. Ты давно запланировала переезд, ты мечтаешь о нем, но на душе твоей скребут кошки. Твоя душа подобна лучу солнца, что падает на покрывало субботним утром. Она ласковая и уютная, как плед, сложенный в коробку «Постельное». Я отодвинул ее на несколько сантиметров, чтобы ты не споткнулась в темноте. И положил в нее старую юлу, что закатилась под кровать. Тебе будет приятно найти ее, когда ты распакуешь вещи.

Мы с тобой никогда не говорили. Но я слушал твои мысли. Если бы я только мог дать тебе послушать свои!.. Возможно, ты бы поняла, что всю твою жизнь я берег тебя как самое дорогое, самое ценное, и не требовал ничего взамен. Когда ты была совсем крохой. Когда училась. Когда искала работу, и в твоих глазах беспрерывно мерцали картинки ноутбука. Я успокаивал тебя, когда ты плакала, а ты думала, все дело в том чае, что ты выпила накануне.

Я буду скучать. Ты лучшее, что случалось в моей многовековой жизни. Я не могу поехать вслед за тобой. Я должен быть здесь. Такова моя природа.

В глубине души ты всегда знала, что я существую. Никому об этом не рассказывала, но чувствовала. А однажды оставила мне на столе печенье. Ты не представляешь, как я был рад!..

Ложись спать, моя дорогая. Завтра будет трудный день. Грузчики, нервы, ох! Я постараюсь обнять твой сон так крепко, как хотел бы обнять тебя.

Доброй ночи. Помни, что, хоть ты никогда не сможешь меня увидеть, я навсегда останусь верным и любящим твоим домовым.

Ложась спать в лесу, я боялся многого. Что в палатке будет неудобно. Что земля окажется неровной, и моя невралгия утром даст о себе знать. Я боялся, что ко мне залезет сколопендра, уховертка или, на худой конец, клещ. Что мне будет холодно, потому что я неправильно выбрал спальный мешок. Что мне будет жарко, по той же причине. Я боялся, что куда-нибудь убежит Нэна, моя очаровательная мальтипу.

Я боялся многого.

Но не того, чего, как оказалось, мне действительно следовало бояться.

Волчьего воя.

– Какие нахрен волки?! – Донеслось из соседней палатки. – Их здесь не может быть!

Это кричал Андрей, мой лучший друг.

Мы приехали в лес вчетвером: я, Нэна, Андрей и его новая девушка, Лена. Пожарить шашлыки, поболтать, послушать возгласы леса, уснуть под стрекот сверчков, а на утро заварить чай на костре. Невиданная для меня, городского ребенка, авантюра.

Откровенно говоря, я сто раз пожалел, что согласился. Андрей и Лена проводили время, косплея голубков и бросая мне односложные фразы, совмещенные с чмоками. Я скорее выполнял роль мангальщика и фотографа: сфоткай, мол, как мы целуемся на фоне дуба; а теперь на фоне вот этого… Это тополь или что это вообще? Спасибо Нэне, она сидела рядом и просто грызла веточку, не порываясь убежать в чащу. Понимала меня. Как и всегда.

Однако с наступлением темноты и мне удалось найти отдохновение. Я сел на пень и посмотрел на луну. Черт его знает почему, но оторвать глаз я от нее не мог. Казалось, она притягивает меня, манит длинным прозрачным пальчиком. Словно я при смерти, и это последнее мое желание — насладиться серебрящейся красотой. Она освещала поляну, а мое сердце стало в тот момент ее точной копией.

Луна…

Я все еще вижу ее образ, он горит во мне. И я много мог бы еще о ней рассказать, но, пожалуй, нам следует вернуться к текущему моменту. Андрей был прав: волков здесь быть не могло. Не тот это лес. Мы от шоссе-то отъехали максимум на полкилометра, а до ближайшего супермаркета, из которого я тащил телегу с пивом и энергетиками, подать рукой. И тут — волки. Волки! Только подумайте. Для меня они всегда были созданиями из сказок. Те, кто донимают поросят, козлят и прочих -лят. Теперь же я слышал их вой, и под кожей моей перекатывались кубики льда.

Нэна вся извелась. Она бегала по мне, поджав коричневатые уши и хвост, и скулила. В темноте палатки я не видел ее глаз, но знал, что зрачки их расширены, что черною кистью в них нарисован страх. Я взял малышку на руки и обнял. «Всё будет хорошо. Всё хорошо. Не бойся».

В палатку заглянул Андрей. Луна осветила кусочек моего рюкзака.

– Спишь?

– Какое там…

– Чубрик твой беспокоится, а?

– Это Нэна.

– Ладно, ладно. Слушай, ну я сам в ахере, если честно. Мы тут с Ленкой решили, надо собирать шмотки и валить отсюда. Я сначала подумал, это местные прикалываются, но…

– Это точно не люди, – сказал я, и слова мои заглушил очередной хор волчьей стаи. Теперь он звучал намного ближе. Нэна взвизгнула и прижалась ко мне мордахой.

– Тогда поехали?

– Да. От греха…

Впопыхах мы принялись собирать вещи. Фонарики не включали, чтобы не привлекать внимания. Палатки решили оставить, взять только самое необходимое. Например, чертов кальян Андрея.

Волки снова взвыли. Мы застыли на месте.

… они были близко. Я чувствовал: стоит сделать шаг в сторону, и чернота леса превратится в черноту пасти, что смыкается вокруг наших шей. Как ни странно, помимо страха я даже в большей степени испытывал нечто вроде разочарования. Будто волки, как и собаки, должны просто сидеть рядом, подставляя пузо, чтобы их почесали. А не рычать, двигаясь к нашим палаткам.

– Не шевелись, – сказал Андрей хнычущей Лене.

Нэна же, пережив первые мгновения ужаса, держалась молодцом. Перестала скулить, сидела на руках спокойно. Даже сердечко ее размером с горошину не колотилось. «Моя хорошая, ты умница, — шептал я ей. — Скоро мы вернемся домой».

Вдруг мы услышали незнакомый голос.

– Сюда, друзья. Поторопитесь.

Мы оглянулись. Возле палаток, выйдя из леса, возник высокий человек в сапогах и потертой куртке. Лица я не разглядел, его закрывала густая грязная борода и усы.

– Вы кто? – Спросил я.

– Позже, – ответил человек. – Идите за мной. Только не шумите.

– Мы уезжаем, – сказал Андрей, доставая ключи и делая шаг к машине. – Как-нибудь в следующий раз прогуляемся.

– Вы не уедете, – уверенно ответил незнакомец.

Я проследил за его взглядом. Все мои суставы, все органы, все мышцы скрутило. Я прижал Нэну еще крепче к груди. Возле водительской двери стоял волчара. Смотрел на нас… Точнее, на странного человека. Смотрел и ничего не делал. Только скалился.

И вдруг! Боже, что произошло в следующее мгновение, навсегда останется в моей памяти.

Нэна вырвалась из рук. Это было так неожиданно, что я вскрикнул и бросился за ней. Она же, шелестя кудрявыми лапами, подбежала к волку и принялась облаивать так, как в жизни не лаяла. Тонким, пронзительным голоском. Я думал, что умру на месте. Вот-вот, и он раздавит ее лапой или перегрызет хребет одним укусом. Благо незнакомец оказался быстрее. Он подхватил Нэну, поднес к глазам и внимательно изучил. Волк продолжал наблюдать.

– Верните собаку, – тихо и жестко сказал я.

– Красивая. – Человек медленно подошел ко мне и передал Нэну. Она облизала мне подбородок. Дуреха. Дуреха! – А теперь, медленно идите за мной. Пока я рядом, волки вас не тронут. Не должны…

– Они ваши? – Спросил Андрей, будто речь шла о нескольких чихуахуа в ошейниках.

– Ничьи они. Свои собственные.

Выбора не оставалось. Кучкуясь и не теряя друг друга из виду, мы последовали за незнакомцем сквозь лес. Мы не останавливались, даже когда слышали очередной раскат воя и шорох лап в кустах. Лена позади плакала. Андрей что-то ворчал. А я только и думал о том, как бы Нэне не взбрело в голову снова включить в себе героиню.

Спустя минут пять мы оказались у небольшой хижины, окруженной деревьями. Волки за нами не вышли. Вроде бы, отстали, разбежались по своим делам. По крайней мере, я очень на это надеялся.

– Вы здесь живете? – спросил я у незнакомца.

– А? Ну… Да. То тут, то там. Много где я живу. Где луна светит, там и живу. Так вот.

– Что это значит?

– Собственно говоря, то и значит.

– Что он несет… – тихо проговорил Андрей.

Человек открыл дверь. Мы зашли в деревянную комнату, единственную на всю хижину. Без запаха, без интерьера, без мебели. И, как я надеялся, безопасную.

– Расстелите свои куртки и ложитесь спать. Извините, кроватей нет, подушек тоже. Не люблю я этого. Предпочитаю быть ближе к природе. Так бы и спал под открытым небом, да вот поясницу ломит…

– Кто вы такой? – спросил Андрей. – И что здесь делают волки?

– Я – человек. А волки… Знаете, друзья, давайте так. Ложитесь. Засыпайте. Утро вечера мудренее, как говорится. Поверьте на слово: завтра вы уже не станете ничем у меня интересоваться. Домой поедете, в город.

Он зажег свечу, стоящую на полу.

Только теперь я сумел рассмотреть его лицо. Не могу сказать что-то конкретное: про крючковатый нос, про тяжелый подбородок и как там еще пишут писатели. Не могу я этого. Лицо как лицо. Вот только… Меня не покидало ощущение, что какое-то оно не такое. Будто не должно здесь его быть, лица этого. Не из нашего оно времени, не из нашей действительности.

– Ладно. Доброй ночи, – сказал Андрей. – И, это… Спасибо, в общем, что выручили. Волки, блин…

Зная своего друга, я ожидал накала эмоций, споров, требований объясниться и всего такого прочего. Но, к моему удивлению, он отвел Лену в угол, и они улеглись на свои пуховики, обнявшись. Лена больше не плакала, и совсем скоро они оба засопели. В тот момент я удивляться перестал. И переменам в поведении Андрея, и всему вообще. Эта хижина обволакивала спокойствием и уютом. В ней не хотелось нервничать, не хотелось переживать. В ней хотелось просто быть. Я сел спиной к стене, прямо под окном.

– Что ты там удумала, в лесу? – Строго, но ласково, спросил я у Нэны. Она в ответ улыбнулась. Вернее, собака, конечно, не улыбалась. Но мне нравится интерпретировать малейшие изменения в выражении ее мордахи. – Возомнила себя волкодавом. Ишь!..

Я достал из рюкзака воду и миску, налил ей. Нэна пить отказалась. Я почухал ей под ухом. Она прикрыла от удовольствия глаза. Вскоре мы оба задремали.

***

Я проснулся от храпа Андрея. Выглянул в окно. Снаружи по-прежнему стояла ночь. Я увидел незнакомца, он сидел на поваленном дереве неподалеку. Смотрел на луну. Я решил, что больше не усну. Взял Нэну, вышел из хижины и сел на дерево рядом.

Волки больше не выли.

– Не спится? – Спросил человек и вздохнул. – Мне тоже. Сижу тут разговоры разговариваю.

– Сами с собой? – Я улыбнулся. – Мой отец в таких случаях всегда говорит: приятно побеседовать с умным человеком.

Незнакомец рассмеялся.

– Нет-нет. Не с самим собой, конечно. С Волчьим королем.

– Простите?

– Ты ведь тоже с ним говорил. Когда луною любовался. Когда все вокруг для тебя исчезло, кроме нее. Тогда-то он тебя и заприметил. И волки тогда явились тоже. Думаешь, просто так это случилось? Нет-нет. Там, где король, там всегда его подданные. Таков закон.

– Я не понимаю.

– Понимать тут нечего. – Человек посмотрел на Нэну. – Красивая у тебя собака, парень. Ласковая. В глазах ум и преданность. Она считает тебя настоящим другом. Все для тебя сделает. Я уж это своими глазами видел. Валькирия!

Он снова рассмеялся и добавил:

– Знаешь, наверное, что когда-то все собаки волками были?

– Да, знаю. Хоть в это и сложно поверить.

Я погладил Нэну, маленького пушистого гномика, напоминающего скорее плюшевую игрушку, но никак не яростного санитара леса.

– Но ты вряд ли слышал, с кого вся эта история началась.

– С Волчьего короля? – Предположил я.

– С него, – кивнул человек. – Был такой когда-то, всем волкам – волк. Большой. Сильный. Могучий. Это и про него можно было сказать, и про сердце его. Почитали волки Короля своего, следовали за ним по пятам, слушались во всем. Но одного они принять не могли: что сдружился Волчий король с человеком. Большой была эта дружба. Человек с душою волка. Волк с душою человека. Сидели они, бывало, ночью, глядели вдвоем на луну. Человек что-то говорил. Волк его не понимал, но это им не мешало. Они беседовали по-другому.

Человек встал, не отрывая взгляда от неба. Его черный силуэт возвышался надо мной.

– Не решались волки королю перечить, но терпением их порода никогда не отличалась. В природе вещей – остерегаться того, что на тебя не похоже. И не напрягаться, чтобы понять. Однажды ночью явились они к человеку. Оскалились. Приготовились напасть… Убить, чтобы никто не стоял между ними и Королем. Но Король тут же возник перед ними. Велел человеку бежать. И тот убежал. Хоть каждый день с тех пор жалел о том, что не остался.

Незнакомец опустил голову. Я заметил, что Нэна слушает его еще внимательнее, чем я. Даже дыхание затаила.

– А волки – что ж, такого предательства они простить не могли. Бросились на своего правителя. Растерзали…

Незнакомец остановился. Собрался с силами, чтобы закончить фразу.

– До самого последнего вздоха Волчий король смотрел на луну. Смотрел, пока не стал частью ее. А когда дело было кончено, волки, конечно, о злодействе своем пожалели. Да было уже поздно.

Человек замолчал. Замолчала и природа. Притихли сверчки. Остановился ветер.

– Вы хотите сказать, что этот человек – вы? – Спросил я.

– Мое дело – тишина. В тишине я всю жизнь, все свои годы, наблюдаю за ней, – он указал на луну. – Верю, что он там. Что он тоже наблюдает за мной.

– Волчий король живет на луне?

– На ней. Или в ней. Или в свете ее. Ложись спать, парень. Я немного еще поброжу. И ты, маленькая моя, ложись со своим другом.

На следующее утро мы проснулись на траве. Никакой хижины. Никакого незнакомца. И никаких следов. Лена решила, что нам все приснилось. Что это был какой-то там коллективный сон. Она о таких читала в книге по эзотерике. Андрей просто матерился.

А потом мы ехали домой, забрав палатки. Я сжимал Нэну. Один раз она недовольно вякнула, но не обиделась. Она никогда не обижалась. Видела, что я думаю о чем-то.

О том, как ступают по небесам огромные невидимые лапы. О том, как целую вечность ведут теплую безмолвную беседу двое друзей. О том, как ждут они встречи, которой больше никогда не случится.

О том, как волки на луну – все воют и воют, все воют и воют… Все воют, тоскуя о своем короле.

Серега возвращался домой с добротной пьянки, на которой он установил несколько алко-рекордов. Он был собой чрезвычайно доволен, даже Ленку за попу ущипнул — теперь пару лет можно об этом пацанам рассказывать. Серега шел по территории своего двора, как вдруг недалеко от подъезда увидел нечто странное.

Снеговика.

Странное, потому что на дворе стоял май, и хотя погода в этом году раз за разом давала леща, эдакой оказии Серега не ожидал. Снеговик улыбался ему неровным ртом из камешков, смотрел двумя пивными крышками, а нос-морковка был направлен прямо Сереге в грудь. «Слышь», — подумал Серега, потому что слишком это было нагло со стороны снеговика. А еще он подумал, что уважающий себя пацан не вправе просто так пройти мимо.

Серега сделал последний теплый глоток из жестяной банки, швырнул ее на траву, и как разбежался! И как подпрыгнул! И как врезался двумя ногами в голову тупорылого великана! Вместе с кусками снега повалился он наземь. Встал, затоптал в землю остатки снеговика (почему-то победоносно выкрикивая имя Ленки), и наконец-то отправился домой.

Спал Серега крепко. Все как полагается, с головокружением. Ему снились пивные крышки на снежном шаре, детское ведерко, которое он нацепил себе на голову и шурупы. Утром он проснулся, обматерил табуретку и люстру, затем выглянул в окно…

… и увидел снеговика, стоящего целым и невредимым посреди двора. Как ни в чем не бывало, скотина, он регенерировал или че-как вообще?

Серегу взяла такая злоба, какой он не испытывал часов шестнадцать точно. Зубы Серега чистить не стал, носки нацепил дырявые, но любимые, и выбежал на улицу. Однако снеговика не увидел. И останков его — тоже. Уф, показалось, видать? Надо меньше пить. Хотя нет… Не надо.

Серега сделал вот так: «Бррр» и отправился на работу. Он стоял добрым молодцем на охране общепита, провожая недобрым взглядом посетителей и невежливо прося их быть тише. А как повернул один раз голову, так увидел, что за окном (и за головами каких-то чубриков в узких джинсах), прямо на тротуаре стоял снеговик. Крышки его пивные светились как-то нехорошо, глядя сквозь стекло ресторана. Серега тряхнул головой, открыл со звоном колокольчика дверь, но снеговик снова исчез.

«Я домой…» — сказал Серега боссу, не став выслушивать ответ. Уволят, да и ладно. Первый раз, что ли.

Сел в трамвай, поехал. Мимо проносились безликие многоэтажки. Какая-то старушка от него отсела, видать перегар ей не понравился, это скатертью дорога, старших, конечно, уважать надо, но не сильно. Серега задремал.

Вдруг он почувствовал какой-то лютый холод сбоку. Открыл глаза, повернул голову, смотрит, а на соседнем сидении сидит снеговик! Серега вскрикнул, вскочил. Все пассажиры вылупили на него зеньки, а снеговика-то снова нет! Какой-то кабздец, честное слово.

Остаток пути Серега шел пешком. Старался не смотреть по сторонам. Надвинул на лоб бейсболку. Не нравилось ему все это, ох, как не нравилось. Белая горячка-то просто белой должна быть. Не снежной!

Во дворе было чисто. В том плане, что без снеговика, а так, конечно, грязно, и скукоженная банка, выброшенная Серегой накануне вечером, лежала, красовалась.

Он зашел домой, лег в чем был в постель, уснул и проспал весь день. А посреди ночи проснулся. Оттого, что над ним склонился снеговик. А когда морковь стала приближаться к глазам Сереги, он неистово закричал, стал отмахиваться что есть сил, колотить руками, но конечности буквально проваливались в снежную массу.

… Серегу разбудил смех. Он открыл глаза и понял, что стоит во дворе. Был поздний вечер. Вокруг — ни души. Кроме какого-то алкаша, он-то и смеялся. Серега попытался пошевелиться, но у него не получилось. А алкаш тем временем, плюясь и хохоча, побежал прямо на него, подпрыгнул и врезался что есть сил двумя ногами.

На Джули никто никогда не смотрел. Ее в принципе никто не видел. Потому что она была призраком.

Она бродила по родному городку, любуясь драгоценностями на прилавках и цветами на подоконниках. А когда наступал вечер, приходила к реке, откуда открывался волшебный вид на королевский дворец. Думала. Размышляла.

Джули тяготило призрачное бытие. Ей так не хватало взглядов окружающих людей, да и простого общения. Но что поделать: судьба распорядилась так, что Джули стала тенью, мимолетным дыханием, не существующим для окружающих.

Она боялась подходить к зеркалу, никогда не опускала взгляд на поверхность озера, наполненную светом луны, считая свою сущность некрасивой и неприятной. Даже для себя.

Утром в городе начался ежегодный фестиваль. Люди в изобретательных костюмах ходили по улочкам, торговали необычными вещицами и радовались жизни. Прошел слух, что даже королевская семья присоединится к общему веселью!

Джули решила, что этот день, как и всегда, станет для нее ударом. Незримый персонаж в книге, наполненной событиями. Чтобы избавить себя от неприятных мыслей, она явилась к своему излюбленному месту, к озеру. Джули смотрела на голубые башни, громоздящиеся на скале, на фигуристый мост, на флаги. Джули не грезила (как все девочки) о том, как явится однажды на королевский двор, блистая ослепительной улыбкой. У призраков не может быть мечты.

Джули просто наслаждалась видом.

Как вдруг…

— Ты красивая, — услышала она приятный голос и, ойкнув, обернулась. Перед Джули стоял молодой человек в богатых одеяниях, с кудрявыми каштановыми волосами. Осмотревшись, Джули поняла, что кроме нее и человека здесь никого нет.

— Вы мне? — спросила она.
— Конечно, тебе! Кому еще!
— Вы меня видите?

— Конечно, вижу. Только тебя, красавица моя, и вижу. И рад этому. Этот скучный праздник мне осточертел, каждый год одно и то же. Люди, которые пытаются быть кем-то, кем не являются… Брр! А ты — ты настоящая. И платье у тебя — изумруд.

Джули не знала, что ответить. Она проглотила язык, проглотила слова, проглотила, наверное, весь воздух, которым должна была дышать, потому что и дышать у нее не получалось.

— Ладно, — сказал наконец человек и улыбнулся. — Мне пора. Отец будет ругаться. Прощай, дивное создание!

И он удалился, продолжая улыбаться и раз за разом оглядываясь.

Джули вернулась в город. Подошла к витрине ближайшего магазина. Впервые за долгое время посмотрела на себя в зеркало. Посмотрела на себя в зеркало и поймала себя на том, что себе она тоже нравится. «Я очень даже ничего!» — подумала Джули, подняла голову, расправила плечи, сверкнула глазами и покрутилась вокруг оси.

В том же отражении она увидела, как молодой человек, тот, что с ней заговорил, верхом на коне едет по улице рядом с королем. Неужели это принц? Однако удивиться Джули не успела. Продавец лавки, возле которой она стояла, смущенно протягивал ей ожерелье и говорил: «Это от меня… Подарок прекрасной леди. В честь фестиваля!».

Джули обернулась и поняла, что все взгляды устремлены на нее.

Тайный вход в пирамиду не сулил ничего хорошего, и уж тем более он не сулил каких-нибудь леденцов или, скажем, доброй пары сапог. Но искатели приключений то и предпочитают в своей разнузданной жизни, когда что-либо не сулит ничего хорошего. Они даже воспряли духом, когда увидели в древнем манускрипте запись о проклятии.
— Мы будем богаты, Джек! — Говорил Джон.
— Мы будем богаты, Джон! — Говорил Джек.
— Мы умрем, — говорил Дик, вздыхая, но его никто не слушал. Редко когда кто-то слушает человека по имени Дик, особенно если у него дырявая шляпа.
Они пробирались по темному коридору, под копошение скарабеев в песках. В животах урчало, но перед глазами стояли алмазы и золотая голова сфинкса.
— Мы почти добрались, Джек! — Говорил Джон.
— Мы почти добрались, Джон! — Говорил Джек.
— Мы уже прокляты, — говорил Дик, хотя они еще не были прокляты.
Коридор привел авантюристов к комнате, заполненной сокровищами. Глаза их разбегались, как саранча из казней египетских. Были тут и рубины, и изумруды, и пара мумий, которые можно толкнуть Каирскому музею за кругленькую сумму.
— Мы на месте, Джек! — Говорил Джон.
— Мы на месте, Джон! — Говорил Джек.
— Попадос, — говорил Дик, рассматривая золотую тарелку и вспоминая, не забыл ли он вычеркнуть из завещания свою жену (пока не понял, что никакого завещания не было, как, собственно, и имущества, которое можно было бы завещать).
На стене сокровищницы красовалось изображение древних египтян. Они держали в руках некое подобие чашек.
Символы, ежели их расшифровать, гласили: «Кто вынесет сокровище из пещеры, будет проклят навеки. И половина человечества будет проклята». Но это ежели расшифровать, но наша команда искателей приключений читать не умела, она набивала мешки найденным добром и счастливая покидала пирамиду.
Утром они проснулись разбитые, с чувством полного внутреннего опустошения. Перед глазами стоял туман.
— Я хочу кофе, Джек, — говорил Джон.
— Я хочу кофе, Джон, — говорил Джек.
— Мы влипли, — подытожил Дик, наливая себе кофе вместе с доброй половиной человечества, ибо перспектива нормального и бодрого понедельника без чашки кофе больше им не светила.

Пошел как-то Иван, рыбак деревенский, на берег — сети глянуть. Ночь уже стояла теплая, яркая, и луна над рекою висела. Огромная такая, пузатая. Хотелось с неба ее столкнуть, пущай хлюпнется в воду, аки барышня после баньки.

Где-то сова ухнула, а у Ивана от этого всякий раз морозец по коже бегал. Решил он не возиться. Поставил старый фонарь на землю, да принялся распутывать узлы сетей. А в один момент выпрямился, спину потер, почесался, взглядом по воде скользнул, и тут — ух! — замер!

На большом плоском камне, что посреди реки торчал, сидела фигура. Будто бы с людским силуэтом.

— Чаво тут делаешь?! — крикнул Иван, полагая, что это пацан какой-нибудь балуется. — Упадешь, я еще виноват буду! А ну слазь оттедова подобру-поздорову!

Но фигура даже не пошевелилась. Подошел чуть ближе Иван, прищурился и понял, что девушка это. Да красивая!.. Волосы длинные, спина ровная, прыщей нет, сказка! А вместо ног…

Ешкин-кошкин! Действительно, сказка.

Рыбий хвост с чешуею зеленой у ей заместо ног!

Мать честная…

Да она ить русалка! Думал, старики брешут, а оно вона как! Остолбенел Иван, не понял даже, что сказать.

— Ты, — говорит, — русалка.

Так и сказал. Чудесатая дева ничего ему не ответила. Глядела только, и глаза ея любовью были наполнены и нежностью, как две рюмки — самогонкой. Коровье вымя, да и то не такое нежное. Так Иван про себя подумал и тут же влюбился. Как мальчишка на яблоневом дереве, что за соседкой своею наблюдает. По уши.

— Русалка как есть, — добавил Иван смущенно и вдруг услышал ответ. Прямо в голове: «Поцелуй меня, милок, и я заговорю. Ласкою тебя покрою с ног до головы. А пока голосочка-то нет у меня».

Ну, точно! Так старики и сказывали, что голоса-то русалка не имеет! От такого предложения Иван отказываться не посмел. Залез в холодную воду, затем на камень вскарабкался, губы выпятил и впился в русалку, аки вурдалак.

Счастливый! Сто лет не целовал никого, а тут сразу — царевну воды! Отстранился Иван. Попытался испросить у русалки, как оно, дескать, удалось ее расколдовать? Да только язык онемел. Не слушался совсем.

Русалка улыбнулась и сказала. Его, Ивана, собственным голосом сказала:

— Спасибочки, Ваня, таперича я могу балабонить.

Ну, женщина! С такою можно и до гроба жить-поживать, да пирожки печь, а ночью, на той же печи, в которой пекли пирожки, можно и покувыркаться. Но об этом Иван и думать смущался. Ждал, когда еще чего суженая скажет.

А она, прикрыв глаза, сказала вот что. Снова его голосом:

— Шо-то я, Ваня, зрю плохо. Поцелуй-ка ещё разок, чтоб я новые гляделки обрела.

Иван и на этот раз не стал отказываться. Такой девице откажешь, потом всю жизнь жалеть будешь! Наклонился он к ней, поцеловал, громко причмокнув.

Мир вокруг стал расплываться. Глаза заволокло туманом, лица русалки Иван уже зреть не мог. Засмеялась где-то рядом русалка:

— Вижу! Вижу! Спасибо, любимый! Ты у меня такой добрый… А хочешь, я заберу тебя к себе в подводное царство?

Иван, конечно, хотел. Кивнул. Тогда русалка взяла его руку своею рукой, и пошел он, спотыкаясь. Река смыкалась над ним всё выше и выше, пока не остался на берегу один только старый фонарь, чей свет медленно угасал в предрассветной мгле.

В деревне больше никто не видел Ивана, но иногда, в тихие вечера, мужики замечали на воде отблески чешуи и слышали далёкий смех, так сильно похожий на разливистый смех доброго рыбака.

Я стою на краю башни.

Слышу, как плачет ветер. Слышу, как бьются волны о берега изумрудных долин. Слышу, как белые крылья цепляют капли дождя. И близится тихая ночь…

К спине приставили копья. Как будто я не решусь сделать шаг. Как будто это не я – оживший на радость богам, загнанный зверь. «Предатель!» – доносится снизу, из черноты. Но я не боюсь. Я готов, хоть сейчас, попросив у луны руку помощи, раствориться в череде облаков. Стать тем, кем должен был стать.

Хоть в детстве мечтал о другом…

Когда я впервые увидел стражей грифона, я был совсем юным, и каждый образ пронзал мой внутренний мир вспышкой молнии. «Здесь король наш живет…» – сказала мне мама тогда. Держа за хрупкую руку, чтобы не потерялся в гудящей толпе. Мы собрались у стен исполинских чертогов. Мне помнится, дождь направлял нам редкие стрелы. Он всё еще льется. По ночам еще льется, срываясь в губительный град. Разбивая в кровь мои мысли.

Наверх я взирал с содроганьем. Три башни — грозящие тени — зубцами из камня кусали за хвост облака. Два стража стояли на крайних из них, в красных плащах. Кровавые пятна на теле титана, в руках — алебарды. А на башне центральной — самой широкой… На башне, где теперь ожидаю я смерти, на ней возвышался грифон — извечный хозяин ее. Единственный в мире, изящный и сильный, прекрасный, великий. Символ вселюбимого герба.

Я грезил о том, как ступлю на крайнюю башню. Как буду гордиться собою, зная, что здесь – стоит лишь вытянуть руку! – окунаясь в озера из гроз, живет воплощение сказки. Я стал самым лучшим. В совершенстве познав искусство войны, я обрел всенародную славу. Как воин, одолевший врагов, – в пещерах из серого льда. Разящей рукой прикоснувшийся к солнцу. Бесстрашный солдат.

Был солнечный день. Золотые бароны объявили осенний рассвет. Мы пировали за общим столом – вся придворная знать и, наверное, души умерших. Внезапно король, ударив тяжелой рукой, потребовал тишины. «Встречайте стража грифона», – молвил он с гордой улыбкой. И затем произнес мое имя.

Я поднялся на правую башню с чувством радости и вновь обретенного дома. Но судьба оказалась крысиной ловушкой, вооруженной всё той же алебардой, какой снарядили меня. Я толпе улыбнулся. Я улыбнулся себе. А затем посмотрел на грифона.

«Друг, ты помнишь меня? Я тот самый малыш!»

Но грифон отвернулся.

Не вспомнил…

Я нес караул в беспощадных и режущих муках. С глаз стекал, словно дождь, восторженный детский рисунок. Я узрел, как грифон исхудал. Сотни лет, прикованный ржавою цепью, он провел в постоянной неволе. Как хотел он взлететь, как хотел обогнать южный ветер, паря среди северных звезд!.. А затем, опустившись в лесу, аккуратно на травке вздремнуть. Разодрал крепкий обруч воспаленную лапу – на ней не было шерсти. С трудом поспевала расти кожа льва, а орлиные перья всё чаще не вырастали. Подверглось напасти многочисленных язв уже старое тело; он терся о стенки зудящими ранками, и капала кровь, выжигая на черном полу кривые узоры.

По ночам он кричал, и сжимались сердца: мое взрослое сердце; мое сердце ребенка.

В одну из этих ночей я вышел из спальни. В свете факелов брёл по пустым коридорам, невольно считая шаги. И стучало без умолку эхо, и трещали огни. И пальцы дрожали. И дрожью объят был весь окружающий мир.

Я взломал деревянную дверь. Ступил на каменный пол темной башни.

Грифон обернулся на скрип. Посмотрел на меня грустным взглядом и вновь повернулся к луне. Я вытянул руку. Он отшатнулся. Попятился к краю. Цепь натянулась. «Не бойся, мой друг. Я всё тот же малыш...»

Он как будто кивнул. Протянул мне крылья навстречу.

Я погладил белые перья, подобные шелку, смахнув с них несколько слез. И, достав из кармана ручную пилу, разделался с цепью в мгновение. Треснул металл. Стука в дверь и проклятий не слышали уши – я смотрел на грифона. Впервые увидел, как он отвернулся от неба.

Он ко мне подошел. И клюв положил в мои руки.

***

Я стою на краю башни.

К спине приставили копья. Снизу кричат: «Предатель!»

Осталось мгновение, я сделаю шаг.

Но я не боюсь.

Я готов, хоть сейчас, попросив у луны руку помощи, раствориться в череде облаков. Ибо скоро настанет рассвет.

Я слышу, как плачет ветер. Я слышу, как бьются волны. Я слышу, как белые крылья цепляют капли дождя.

Я делаю шаг.

Я растворяюсь.

Я лечу.

… и мы оба летим.

Войти в Шепчущий лес — цель всей моей жизни, ибо сказ о деревьях, что произносят истину, поглотил меня еще в детстве. Путь туда был скрыт в медвежьей берлоге, и никто до меня не сумел его обнаружить.

Я закрыл навсегда фруктовую лавку, распродал имущество. Я разругался с друзьями, расстался с супругой. Никто не мог принять моей великой идеи. Но это мало меня заботило. Что может быть важнее, чем услышать истину? Какая честь может быть выше, чем первому ступить по траве Шепчущего леса?

Я выбрался наружу по ту сторону берлоги, покусанный, полуживой, без трех пальцев, и сразу понял, что это место — особенное. Оно таило в себе тайну, волшебство, и я воспрял духом: не зря ради своей миссии я бросил всё!

Мне пришлось пожертвовать сном; сосчитать бабочек с синими рожками — по их же приказу. Бабочек оказалось сорок четыре, и на это у меня ушло три дня. Затем я должен был повязать на пояс змею, пережить укус с ядом, угостить орешками белку и уснуть в обнимку с одуванчиком.

На восьмой год нахождения в Шепчущем лесу, весь в волосах, грязи и колючках, я услышал то, для чего и явился сюда.

Я услышал шепот.

Едва различимый, чарующий и таинственный. Он доносился от высокого древнего дуба вдалеке.

Двигаясь по нечетным камням, умываясь светом звезд, вспоминая о каждой пережитой мною зиме, я подошел к дереву и наконец сумел разобрать его слова:

— Ты дебилушка, — мягко и очень ласково прошептал дуб.

Послушайте, ребят, в следующий раз, когда будете ехать в поезде ночью, ни за что не подходите к восьмому купе и не стучите в него восемь раз.

Договорились?

Что значит, почему? Потому что вам откроется проклятое купе, конечно! А из него, как известно, не возвращаются. Никогда.

Неважно, в каком поезде вы едете: на запад, на восток, в бездну. Путь в проклятое купе лежит через купе номер восемь. Это незыблемое правило. Избегайте его как огня.

Говаривают, ехал когда-то в том купе пассажир. Темный человек с темными мыслями. Пил чай из стакана с жестяной подставкой, смотрел на деревья за окном и хотел тишины. Но какой-то проказник в коридоре всю дорогу его донимал: то покричит под дверью, то песню запоет, то еще чего. Потом он начал стучать. Стучал и стучал, а когда стукнул в восьмой раз, темный человек не выдержал, распахнул дверь и убил его. Сам тоже умер, сердце его не выдержало такой злобы.

С тех пор-то купе и проклято.

Ну так что? Не будете пытаться в него попасть?

В смысле, чепуха?!

Ладно.

Чтобы отвадить вас от ошибки, расскажу про одного мальчика, Олежу. Олежа о моем предупреждении слыхал. Вернее, читал в социальных сетях. Я там и про восьмое купе, и про восемь раз, и про все это как на духу изложил. Не вздумайте, мол, ни в коем случае.

Но…

Короче говоря, ехал затем Олежа с родителями на отдых. Конечно, в поезде. Конечно, ему стало скучно. Пацана понять можно: колеса монотонно стучали по рельсам, интернет в полях не ловил, мать с отцом обсуждали то ли черепицу, то ли чечевицу, в общем, что-то невкусное. К бутерброду Олежа не притронулся, а конфеты так и остались лежать на столике в целлофановом пакете.

Тогда-то и вспомнил он о моем предупреждении. О том, что не следует приближаться к восьмому купе. Не следует стучать в него восемь раз. Но соблазн становился все крупнее, подобно созревающему яблоку. Сидел Олежа, глядел в черное окно, в черные силуэты деревьев, в далекие огни деревень, и не выдержал.

Встал, сказал родителям, что хочет пройтись, вышел в узкий коридор. Сделал несколько шагов по пыльному ковру. Проводник с двумя стаканами горячего чая проводил его подозрительным взглядом, но ничего не сказал.

Олежа подошел к старой двери с потертой краской и цифрой «8». Затаил он, значит, дыхание и, так сказать, импульсивно стукнул разок. Через пару секунд дверь открылась.

— Перепутал купе? — спросил мужчина в полосатой майке и с усами, за которыми пряталась улыбка.

— Да... Извините.

Олежа закрыл дверь. Сердце его заколотилось. Сжав кулаки, он быстро постучал: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Ровно восемь раз.

На этот раз никто ему не открыл. Олежа секунду подождал, глубоко вдохнул и потянул за ручку. Дверь скрипнула, Олежа заглянул внутрь. Купе оказалось пустым: ни мужчины с усами, ни женщины без усов, никого. Только пустой стакан с недопитым чаем стоял на столике в жестяной подставке.

Олежа шагнул вперед, посмотрел в окно. За стеклом мелькали деревья.

Но… что-то было не так. Вроде бы, обычное купе, но было в нем нечто жуткое. Вроде бы, обычный стол, но за ним как будто кто-то сидел. Вроде бы, обычные деревья… Но они повторялись. Раз за разом. Снова и снова.

По спине пробежал холодок. Олежа выбежал в коридор, и тут же понял: что-то изменилось. Поезд погрузился в тишину. Ни смеха за стенами, ни храпа пассажиров. Только протяжный гул да стук колес.

— Мама! Папа! -- закричал в страхе Олежа и бросился к своему купе.

Но это было не его купе. А то самое.

Восьмое.

Пустой стакан стоял на столике, за окном мелькали повторяющиеся деревья. Тишина давила на уши. Олежа побежал к другому купе, потом к следующему. Открывал двери, но всякий раз оказывался в том же месте — в восьмом купе.

Все перед глазами его завертелось-закружилось. Стакан, деревья, деревья, стакан. Ноги Олежи подкосились. Он сел на старое сиденье, покрытое потертой тканью и уставился на сиденье напротив, где, как ему казалось, кто-то сидел.

Наблюдал.

Усмехался…

***

Вот такая история. Как вам? Убедил? Что ж, прежде, чем мы попрощаемся, позвольте, я сделаю глоток чаю, а то в горле пересохло… Очень уж я люблю чай. И любоваться пейзажами тоже. И тишину. И…

Простите. О чем бишь я? Ах, да. Еще раз: ни за что не стучите восемь раз в восьмое купе.

Запомнили?

Восемь раз.

В восьмое купе.

Ни за что.

Никогда.

Дело было зимой, я выходил из метро. Когда я доставал из кармана шапку, оттуда вывалилась жестяная коробочка с мятными леденцами. Конфеты рассыпались по слякотному полу, словно конфетти. Я выругался, но не очень громко, хотя очень крепко.

Первым импульсом стало собрать леденцы в коробочку, раз уж они рассыпались. Но потом я подумал, что это будет странно. Представьте: какой-то чувак в начищенных до блеска ботинках ползает по грязи, собирая то, что в жизни больше не съест. А леденцов-то много, штук пятнадцать! В итоге садиться на корточки я все-таки не стал.

Но тогда меня стало одолевать невероятное чувство стыда. В конце концов, я намусорил, и по-хорошему надо за собой прибрать. Так меня воспитали. Уронил — подбери, говорила мне бабушка, когда я выронил на огороде картошку (на самом деле я бросил ее специально, если честно).

Я начал было наклоняться, как вдруг представил, что мимо будут проходить коллеги. В каком неподобающем и комическом виде они меня застанут! Еще видео снимут и в общий чат выложат.

Нет уж, Бог с ними, с теми леденцами. Уборщицы уберут, а я пойду, возьму кофейку, буду его, знаете ли, пить. И музыку слушать, какой-нибудь фолк. Уборщицы уберут, да. Уборщицы…

Нет, я так не могу! Я наследил, а им заметать следы. Не по-людски это как-то. Всё-таки надо сесть.

Хотя…

Уборщицам за это платят! Разве нет? Да. Тогда можно и обойтись. Пусть работают свою работу. А я пойду работать свою.

…С другой стороны, мне тоже платят за то, что я работу работаю. И я предпочитаю человеческое отношение к себе. Хамство не любит никто!

Ладно, соберу, чего уж…

А поясницу-то ломит, вчера тренировка была, я делал гиперэкстензию. Но что есть боль, когда…

— Мужик, — прервала мои размышления крыса, — ладно я съем твои блестящие шарики?
— Да… — смущенно ответил я. — Угощайтесь, миссис крыса.
— Спасибо, мужик.

Фух!
Ситуация разрешилась как нельзя удачно.

Я воспрял духом и вышел из метро, уже опаздывая на работу часа на четыре.

Но затем случилась оказия. На подходе к кофейне я прям в снег уронил свои перчатки.

Что ж: с одной стороны, и без них не очень-то и холодно. Но с другой…

Я облако.

Мои братья тоже облака, и мои сестры облака. Все мои родственники облака! И мама с папой. Я очень этому радо, понимаете? Вокруг так много облаков, и я тоже облако. Есть в этом что-то чудесное.

Иногда мы превращаемся в тучи, чтобы поплакать. У нас нет особых причин это делать: мы плачем, потому что так надо. Но, как вы знаете, дождь бывает разный. Бывает проливной, а бывает тот, что льется, пока светит солнце. Так вот: это облако, которое плачет от счастья. Счастье — закон, которому подчиняется всё на свете. Мне так кажется, во всяком случае.

Мы, кстати, умеем читать ваши мысли. Но только когда парим в небе. А когда не парим, не слышим. Мы — это облака, я имею в виду. А вы — это люди. Но если вы не человек, а кошка, то не переживайте: ваши мрачные думы нам неподвластны.

Своим умением мы пользуемся нечасто. Скажу по секрету, только никому, пожалуйста, не передавайте! Так вот: мы предпочитаем слушать лишь особенные мысли. Те, что посвящены нам.

Я бы хотело уметь улыбаться, как вы, чтобы улыбнуться на этом моменте. Когда вы поднимаете голову, думая: «Какие красивые сегодня облака!» — нам становится невероятно приятно. И без улыбки рассказывать об этом не хочется.

А знаете, отчего нам еще приятнее? Когда вы видите в нас что-то необыкновенное. О моих собратьях вы часто думаете: «Посмотри-ка! Это облако похоже на дракона!» Или: «Я бы хотел жить в этом воздушном замке…»

Я очень ими горжусь. Меня, правда, никогда ни с кем не сравнивали. Я самое обыкновенное облако. Когда на меня смотрят, то думают: «О, облако». И всё. Некоторые пытаются тужиться, чтобы разглядеть во мне хотя бы картошку, но у них не выходит. Большинство людей на меня в принципе не смотрит.

Не подумайте: мне вовсе от этого не грустно! В конце концов, я каждое утро здороваюсь с солнцем, я воздушное и легкое, и в общем-то жить свою облачную жизнь мне по нраву. Я смотрю на землю, наблюдаю за вами, не перекрывая солнечные лучи. Стараюсь почаще показываться на рассвете или закате, чтобы порадовать вас собою. Но вы предпочитаете другие облака, и ничего плохого в этом нет.

Сегодня я отлетело повыше, чтобы никому не мешать любоваться огромными воздушными собаками и медведями. Пусть моим прекрасным родственникам будет приятно. Я же тихонько за них порадуюсь.

Мимо проплывал самолет. Пассажиры спали, иные болтали друг с другом. У большинства шторки иллюминаторов были опущены, поэтому моего появления никто не заметил. Я провожал взглядом самолет, как вдруг услышал мысль ребенка: «Это самое красивое облако, что я когда-либо видела!» Маленькая девочка, сидя рядом с дремлющим папой, смотрела на меня широкими глазами. Я решило, что она думает не обо мне, а о брате или сестре, но нет, она смотрела на меня!

Я аж все сгруппировалось от неожиданности!

Могло бы покраснеть, если бы умело!

Неужели… Неужели девочка подумает, что я на что-то похоже? Неужели этот день наконец-то настал?

Но…

«Оно ни на что не похоже…» — подумала девочка.

Я начало медленно отлетать назад, чтобы не разочаровывать ее еще больше. Я по-прежнему самое обыкновенное. А сначала она просто невнимательно меня разглядела…

Я отвернулось. Но мысли девочки продолжали литься, освещая меня изнутри.

«Оно не похоже ни на одно другое облако. Я таких никогда не видела. Оно не похоже вообще ни на что. Оно очень красивое. Я хочу быть такой же. Ни на кого не похожей. Самой собой».

Самолет улетел вдаль.

Я осталось висеть на месте, не в силах пошевелиться. С земли до меня доносились растерянные отзвуки мыслей. Люди смотрели на солнце и не могли взять в толк, как так случилось, что вдруг пошел дождь? Как так случилось?..

Это, конечно, было я.

Облако, которое плакало.

Самое счастливое облако на свете.

Принц на белом коне рубил мечом колючие ветви, пробираясь к темному замку злой колдуньи Малефисенты. Он должен был спасти от проклятия принцессу, которую видел один-единственный раз в жизни.

Почему должен? Потому что он принц на белом коне, черт возьми! Разве нужны иные причины? Люди этого сорта влюбляются с первого взгляда, а затем увозят возлюбленных в закат. А если принцесса еще и проклята, то это, можно сказать, дар судьбы. Снял проклятие, затем снял туфельки. Принцы на белых конях знают толк в ухаживаниях.

Меч его сверкал, словно молния в долине мрака, словно единственный целый зуб во рту крестьянина. Он убил одного дракона, двух левиафанов, трех чудовищ, четырех монстров и пятерых представителей народа нежити. Конь из белоснежного превратился в краснокровавого.

И все это время принц вспоминал имя принцессы, ради которой совершал свои подвиги. Лишь когда ступил он в замок Малефисенты, то понял, что никогда этого имени и не знал. Но долго тревожиться по этому поводу не пришлось: во-первых, принц всегда мечтал, что будет называть свою суженую «Моя голубка», а во-вторых, на него напала колдунья собственной персоной, из-за чего разразилась очередная схватка.

Продлилась она, впрочем, недолго. Принц вышел из нее победителем, с одной-единственной раной на щеке. Надо сказать, что он сам себе ее и нанес, дабы в будущем получился очаровательный мужественный шрам. Можно будет светить перед придворными: «Видели? — будет говорить принц. — Это я одолевалл Тьму». «Уо-о-о-у!» — будут рукоплескать лорды и графы.

Принц переступил через поверженную чародейку, поднялся на самый высокий этаж башни и зашел в темную комнату, не пропустив по пути ни единого зеркала, чтобы полюбоваться своим симметричным лицом.

Первое, что увидел принц в комнате, было веретено, которым, как мы знаем, укололась Спящая Красавица, прежде чем погрузиться в вечные грезы. «Значит, она любит шить», — довольно подумал принц и важно ухмыльнулся. Такая жена ему подходит. Будет зашивать его героические ткани на доспехах, пока он нежится в простынях.

А потом он увидел непосредственно принцессу. Принц почувствовал неприятный запах, который не ласкал его очаровательные королевские ноздри идеальной округлой формы, а делал нечто кардинально противоположное. Принц понял, какой был источник «аромата», когда приблизился к кровати с балдахином.

На кровати возлежала Спящая… Красавица?

Да.

Но вот в чем казус…

Она гнила.

Тело было покрыто волдырями, будто дырками от гейзеров. Волосы лежали отдельно от чернеющей головы, вместе с ногтями (как они вообще здесь оказались?) Короче говоря, Красавица действительно спала, но, судя по всему, очень давно.

Очень.

— Моя голубка, — прошептал принц заготовленную фразу, но тут же об этом пожалел. Такие голубки не чирикают по утрам вместе с белочками. Такие голубки не очаровывают целые королевства своей красотой. Такие голубки разве что зашивают доспехи, но возможно ли это делать оторванными с мясом пальцами?

Принц походил по комнате. Тяжело вздохнул. К этому его никто не готовил!

Ладно. Надо, значит надо.

Принц навис над принцессой… Его обдало дикими испарениями, он отстранился, и его вырвало. Никому не говорить, что меня вырвало, твердил про себя принц. Никому ни слова. Если кому-то скажу, то пожалею об этом. Понял?!

И вообще. В конце концов, я принц. Великая магия течет по моим жилам так же, как трупный яд течет по рукам моей избранницы. Я поцелую ее, она снова станет прекраснее всех на свете, а потом мы сядем на коня и уедем, и она будет меня любить, а я буду придумывать себе герб.

Губы принца потянулись к мертвой плоти, к потрескавшимся черным губам, но очень медленно. Так медленно, что даже крысам вокруг стало скучно.

Все сжалось внутри.

Снаружи тоже все сжалось.

Но он это сделал.

Он поцеловал Спящую Красавицу.

Принцесса открыла глаза. Точнее, один глаз. Она проснулась. Проснулась! Только прекрасной, увы, не стала. Принцесса захохотала от счастья хриплым басом, обняла принца и прижала его к своей серо-бурой груди.

Уильям от души поколотил свою женушку Мэри, потом потягал за уши детишек и остался чрезвычайно собою доволен.

Он достал графин с вином, от души его выпил, и в душе его возникло непреодолимое желание поколотить Мэри еще разок-другой. Третий. Тем более, у него были на то веские причины: Уильям вспомнил, что два месяца назад Мэри упрекнула его в недостатке денег для покупки каких-то безделушек у торговца. Меркантильная! А еще она не ценит его могучие руки, так редко говорит ему о них, совсем неблагодарная. А ведь этими руками он… он..!

Уильям взял палку, от души ею воспользовался с целью придать своему негодованию веса в отношении Мэри, ну и детишкам повторно досталось, потом-то они спать пошли. Пришлось еще приложиться по хребту собаки, поскольку она помешала Уильяму лечь отдыхать после столь тяжелого дня.

Все утро Уильям ворчал на несправедливую жизнь и на то, как семья его не любит, не хочет с ним разговаривать, хотя он искренне хотел поболтать от души, и потому решил во что бы то ни стало сделать вечером так, чтобы справедливость-таки восторжествовала, тем более что Мэри посмела тихонько стонать, держась за свои ссадины, когда он лег вздремнуть.

Потом произошло нечто удивительное!

В хибару к семейству Уильяма явился человек с огромным луком за спиной и зеленой, похожей на листья, одежде.

– Меня зовут Робин Гуд! – Представился человек и бросил Уильяму звенящий мешочек. – Я украл эти деньги у богатых негодяев, чтобы отдать их вам, добродушные крестьяне. Отныне в Шервуде и его округе будет царить справедливость!

Ошалелый Уильям поглазел на гостя, а затем улыбнулся.

– Это уж от души, мил-человек. Спасибо тебе.

Дверь за Робином Гудом закрылась. Уильям спрятал мешочек в тайник и решил, что графинчиков вина у него теперь с запасом на целый год вперед. Вот только женушка Мэри как-то странно на него смотрела, на мешочек-то. Неужто, позарилась на честно заработанное богатство? Э, нет. Это не от души. Это надо исправить сейчас же...

Меня все достало, и я уехал в деревню.

Теперь подробнее: меня достал мой офис и ковер моего босса (как метафорический, так и реальный, с ромбами), и уехал я не к бабушке, как в детстве, а в дом отдыха в поселке Перечное (хотя бабушки там наверняка тоже водились).

Объявление об аренде я увидел в сообществе с тремя подписчиками: «Отдых в столице перца! Уединение в сельской местности и завтраки с душистым пирогом. Сдается впервые!» Посчитав, что крутой перец обязан побывать в столице имени себя, я забронировал место не раздумывая. В пятницу вечером прыгнул в машину и спустя пару часов добрался до пункта назначения.

Вдоль дороги тянулись огороды с кустами красного, жёлтого и зелёного перца. На заборах висели гирлянды из сушёных стручков, а на подоконниках алели маринованные представители болгарского сорта. Действительно, царство перца. Я бы даже сказал, Перецарство.

Исконный дом находился на окраине деревни: милая избушка с табличкой «Пряная обитель» и маленьким огородиком (угадайте, что на нем росло) вызвала теплые чувства и непреодолимое желание пить парное молоко да рубить дрова.

Меня встретила тетя Лена, хозяйка глэмпинга, с которой я созванивался накануне. Рядом стоял ее супруг, лыка он не вязал. Ничего другого он не вязал тоже. Только держал графинчик, наливал из него в стакан красную жидкость, но пил все равно из графинчика.

— Ну, вы это, поспать хотите, да? — спрашивала меня тетя Лена. — Отдохнуть, воздухом свежим подышать. Да?

— Да... — сказал я.

— Покушать вкусно, да? Перца, да? Там это... Курочек посмотреть, да? У вас в городе, поди, и кур-то нет. Да?

— Куры-то у нас есть, но в основном под пленкой.

— Какой-такой пленкой?

— Неважно...

— Пойдемте ко мне, подпишем этот, как его этот... Антракт.

Дом тёти Лены находился в нескольких метрах от «моего». Я уселся на дряхлое кресло, и уже спустя минуту перед моим носом стоял горячий пирог, а в лицо мне тыкался графин.

— Спасибо, я пасс, — вежливо сказал я хозяину, на что он не обиделся, но крякнул. Запах напитка мне при этом понравился: то было не вино, но нечто иное. Видать, тоже созданное из перца.

Я оглядел гостиную Белые гардины, чайный сервиз, все до боли знакомое по моему сельскому детству… Кроме картины с кадром из фильма «Укрощение строптивого», под которым красовалась надпись «Чилинтано».

— Правильно «Челентано»... — аккуратно подсказал я Тете Лене.

— А? А! Так нет, Челентано — это актер, а Чилинтано — наш особый сорт чили. Мы его на ярмарку скоро свезем, вместе с нашей гордостью — «Красной короной».

Подписав бумаги и выпив чаю, я отправился к себе.

Над убранством «Пряной обители», надо сказать, постарались на славу. На полках стояли фотографии различных сортов перца, в спальне висела люстра с бордовыми лампочками вытянутой формы, небольшая скульптура, собранная из горошин черного перца, украшала тумбу. Пахло при этом паприкой.

Дело близилось к ночи, и вскоре я упал на мягкую простыню. Спал как убитый. Правда, проснулся в пять утра из-за криков под окнами. Причем не петуха, а тети Лены.

— Убили! Убили!

Я выскочил из домика и увидел её рядом с небольшим сараем. Рядом ошивался с графинчиком и что-то бормотал ее муж.

— Что случилось?

— Ящик с «Красной короной»... Целый ящик… Разворошили. — всхлипывала хозяйка. — Лучший сорт! Убили!

Я заглянул в сарай, осветил фонариком телефона. Недалеко от входа увидел большой деревянный ящик. Вдоль стен громоздились десятки других ящиков, а также бочки, жестяные тазики и другая утварь. Земля была усыпана раздавленными овощами с глянцевой кожицей и подтеками, напоминающими кровь.

— То есть, все живы? — уточнил я.

— Я, я мертва! Без «Красной короны»…

— Она в этом ящике была?

— В нем…

— И кто это сделал?

— Машка… — сморкаясь, ответила тетя Лена. — Ключ только у меня есть, у нее и у Сергея Сергеича. Дала им, пусть тоже свое добро хранят, мне не жалко. А Машка… Завидует она. Тоже на ярмарку ездит, но ее перец хуже.

— Сочувствую вам.

Мне хотелось как можно скорее вернуться в кровать, но просто взять и уйти я не мог. Так и стоял, мялся, ждал, когда тетя Лена сама меня отправит.

Но она не отправила.

— Спасибо, милок… — Она снова высморкалась, и вдруг в глазах ее, помимо слез, блеснула искорка. — А ты, может, поговорил бы с ними, а?

— С кем?

— С Машкой-то. И с Сергей Сергеичем. Я-то не могу, я сразу в драку полезу. Ежели признаются — хорошо, буду знать, с кем разговоры больше не разговаривать. А ежели нет, выставлю из сарая обоих.

— Может, участковому позвоните?

— Помилуй, на меня вся деревня косо глазеть будет!

— А ваш … — я осекся, посмотрев на супруга тети Лены. Он бездумно выпивал, сидя на скамейке неподалеку. Нет уж: с кем-то он если и поговорит, то с чертом, как в «Братьях Карамазовых».

— Выручай, — продолжала давить тетя Лена. — Я в долгу не останусь. Двое суток бесплатно сделаю! А хочешь — три.

— Три — это, конечно, здорово… — Я вздохнул. — Ладно. Нет проблем. Утром схожу.

— Спасибо, дорогой! Спасибо! Трое суток! И пироги!

Я улыбнулся, представляя себя Дэвидом Суше в роли Эркюля Пуаро, и вернулся в кровать. Но спустя минут сорок проснулся снова.

На этот раз кричал петух.

***

На завтрак я съел пирог. От выпивки дяди Гены (наконец-то я узнал его имя) мне вновь пришлось отказаться, на этот раз по уважительной причине.

— Расследование! — Важно сказал я. — Кто ж опрашивает свидетелей под шафэ?

Дядя Гена кивнул с пониманием.

Перво-наперво я отправился к Машке, а точнее к Марье Петровне, коль скоро основное подозрение тети Лены было направлено на нее. Жила она неподалеку (надо признать, в Перечном все жили неподалеку) и встретила меня подозрительным прищуром.

— Что? Хочешь меня в секту забрать? — Спросила она без «здрасьте».

— В какую секту?

— Не юли. Я в передаче смотрела. Там у вас, в городе, секты на каждом углу. Людей облапошиваете. А Ленка еще и дом сдает! Ты там поди и притон уже устроил!

— Не устроил. Я к вам по другому поводу.

— Чего?

— Скажите, пожалуйста, вы часом на склад к тете Лене не заходили?

— Заходила, там и мое добро есть. А тебе-то что?

— Кто-то ее «Красную корону» уничтожил…

— Так. А я-то что?

— Это не вы были?

Мария Петровна посмотрела на меня, как на самого последнего идиота.

— На кой леший мне ее «Корона»? У меня своя «Лава»! Лучший перец! На-ка, попробуй.

Она взяла с тарелки красное колечко и протянула мне. Я неуверенно осмотрел подношение.

— Пробуй, пробуй! Если сидит в тебе нечистая сила, то не выживешь.

Продала, так продала!

Я попробовал. Поначалу было вкусно. Полсекунды. Затем во рту полыхнул пожар. Глаза заслезились. Мне и впрямь лавы в рот налили.

Мария Петровна засмеялась и вручила стакан молока.

— Ступай с Богом. Ленка сама небось свою «Корону» раздавила. Она-то на ярмарке никогда успехом не пользовалась. Вот и решила таким образом избежать позора.

Когда я шел к Сергей Сергеичу, следующему подозреваемому, то наткнулся на дядю Гену. Он угощал из графинчика какого-то деда, который при виде меня начал вдруг важно и громко говорить: «Да, нервосети нынче, нервосети, компьютеры…»

С Сергей Сергеичем разговор, как и с Марией Петровной, не заладился. Но не потому, что он скептически ко мне относился. Просто Сергей Сергеич предпочитал не заканчивать свои мысли, мол, мне и так всё должно быть понятно.

— Перец — он ведь как… Это как. — Сергей Сергеич сжимал перед собой кулаки. Это он так пытался ответить на вопрос, не он ли растоптал «Красную Корону» тети Лены. — Он как…

— То есть, это были не вы? Тетя Лена очень переживает…

— Да я же… Да я же, ты понимаешь? В восемьдесят пятом еще. Тогда — о-о-о! А ты говоришь. И вот тут — ишь тебе, перец. Перец — он как…

— Думаете, это Мария Петровна?

— Машка-то Машка, всяко могла сделать, но чтобы… Чтобы перец да…

Больше ничего я не добился. Возвращался с расследования грустный. Надеялся, смогу помочь, но ни Мария Петровна, ни Сергей Сергеевич не вызывали впечатления людей с бандитскими замашками.

На крыльце дома тети Лены я обратил внимание на странную штуковину.

Там стояла пара мужских ботинок. Внутри они были ярко-багряными. Я зашел на склад. Оглядел жестяные тазики. Дно одного из них также было красным. Потом я вспомнил картину с Адриано Челентано, и в моей голове все сложилось.

— Теть Лен… — Тихо сказал я. — А дядя Гена — он… Как бы… Любит вино делать, да? Настойки всякие?..

— Он только этим и занимается. А что?

— Как бы вам это…

Я рассказал тете Лене свою версию событий. Как дядя Гена, судя по всему, вдохновился кадром фильма «Укрощение строптивого», где герой давил виноград. Как он открыл склад ключом тети Лены. Как высыпал «Красную корону» в таз. Как разулся. Потанцевал. Как сделал настоечку.

Тетя Лена слушала, нахмурив брови. И аккурат к финалу моего рассказа во дворе появился дядя Гена. С графином. Он понял, что мы поняли и попытался сделать предсмертный глоток. Но тетя Лена была быстрее.

— Ах ты, зараза! — Она погнала супруга по двору, тот споткнулся, упал, но графин в руках удержал. А вот разъяренную тетю Лену — нет.

***

На ярмарку меня взяли с собой. Перечные настойки дяди Гены (на чьем глазу красовался фингал цвета чили) стали настоящим хитом: их расхватывали на лету, и у прилавка постоянно толпился народ. Особое место занимал напиток из «Красной короны», которому хватило три дня, чтобы настояться в шедевр.

Тетя Лена быстро простила дяде Гене его самодеятельность. Протрезвев, он признался, что все сделал ради нее. В сухом виде сорт имел свои недостатки, но в алкогольном раскрывался сполна.

— Ну, за перец? — Я поднял стаканчик, когда первый день ярмарки подошел к концу.

— За перец! — хором откликнулись все: тетя Лена, дядя Гена, Мария Петровна, Сергей Сергеич и дед с нервосетями.

Закусил я красным болгарским перцем.

Через полсекунды я понял, что это была «Лава».

Еще вчера я разговаривал с нейросетью о выгорании.

Еще вчера, сидя на конференц-коллах, я игнорировал пестрые слайды на мониторе, ибо в голове моей жужжал пчелиный рой. То были бесконечные мысли, что перебивали и друг друга, и меня. Пчелиный рой: сотни вопросов, на которые не хотелось получить ответы. Сотни жал, воткнутых в голову изнутри.

Еще вчера было так…

А сегодня я попал в город эльфов.

Нет, я не рехнулся. И это не метафора. И нет, я не пьян. Я по-настоящему, физически перенесся в другой мир. Свершилось то, о чем я мечтал в детстве. Я увидел огни: они сверкали на гигантских деревьях фиолетовым, белым и зеленым светом. Веревочные мосты, протянутые между деревьями, вели к фигуристым домикам, словно вырастающим из ветвей.

Пчелиный рой взялся за дело в первую же секунду. «Я ведь опоздаю на встречу!» «Как отсюда выбраться?» «Я выключил газ?» «Может, все-таки поменять работу?» «Мне нужно какое-то хобби» «Это реально эльфы?»

Местные жители не посчитали меня чужаком или загадочным незнакомцем, что явился к ним из каменных джунглей. Меня встретили тепло, с легкими улыбками, как родственника. В полном молчании провели по лиственным закуткам на высоте с добрую сотню метров. Отворили дверь, и я оказался в маленьком прохладном доме в полном одиночестве.

Я осознал, что даже не смотрел на своих провожатых. Не мог бы их описать, не вспомнил бы блеска их глаз; они подхватили меня, довели до дома, и ушли по деревьям, скрываясь в туманной дымке. В доме меня ожидала деревянная кровать и белоснежная постель. Я выглянул в окно; укрываясь листьями, на соседнем дереве ворковали молодые эльфы.

Из-за благовоний, разожженных в комнате, меня клонило в сон, и я поддался искушению. Засыпая, пытался слушать, как где-то в чаще остроухий музыкант играет на арфе. Однако же ласковые ноты перебивались пчелиным жужжанием моих мыслей. «Как можно спать?» «Ты в своем уме?» «А помнишь, что было пару месяцев назад, там, на вечеринке?» «А помнишь, когда тебе было десять лет…» «Это реально эльфы?» «Надо не забыть купить мочалку».

Поток мыслей не прекращался и когда я проснулся. Из-за них в бешеной тревоге колотилось сердце. «Лежишь без дела!» «А что будет через 20 лет?» «На тебе еще висит та презентация…»

Я выскочил из домика, чтобы найти способ вернуться домой, в мир людей. Может, здесь есть какой-нибудь главный эльф? Мэр необычайного города… Или колдун? Я скакал с платформы на платформу, пересекал один мост за другим, и все это время не мог взять в толк, чем эти эльфы вообще занимаются. Их жизнь словно застыла на месте. Казалось, я живу в ютуб-видео на двукратном ускорении, а они, наоборот, поставили его на паузу.

«Ищи лучше!» «Ты ведешь себя, как идиот» «Здесь есть ванна?» «Блин, премию задерживают…»

На одной из древесных платформ, с вазами, расставленными по периметру, я остановился. Глубоко вздохнул.

… и меня точно обухом по голове ударило. На мгновение, на короткую секунду, я все-таки отогнал от себя рой, и осознал, какой же вкусный здесь воздух. Пахло росой и пряностями. Пахло волшебством: сладковатым и чарующим. Пахло буквами из первой прочитанной книги. Пахло безмятежностью.

Я стоял и дышал этим воздухом, словно обедом, и не хотел останавливаться. Не знаю, сколько прошло времени, время перестало существовать, секундные и часовые стрелки растворились в вечности. Ко мне подошел молодой эльф. «У тебя хорошо получается!» — сказал он; я каким-то чудом понял его язык, но не понял, что он имеет в виду. «Что получается?» — спросил я. «Дышать, конечно. Ты настоящий мастер!»

Дышать! Неужели, этому нужно учиться? Я засмеялся этой нелепой фразе. В диалог со мной вступили мысли-пчелы. «Что же это за место такое?» «Здесь зарабатывают деньги тем, что дышат как-то особенно?» «Может, и ты заработаешь?» «Это бизнес-модель!» «Они реально эльфы!»

Я смеялся. Я смеялся. Я смеялся… А потом я смеяться перестал. И начал плакать. Без какой-то причины. Я здорово дышу, я умею дышать, разве не стоит этим гордиться?

Желание искать мэра у меня пропало. Я решил наблюдать, чем занимаются местные.

Эльфы любили обниматься. Кто-то обнимал дерево, кто-то — себя, кто-то — свою возлюбленную или возлюбленного. Они сидели в уютных беседках, часами обсуждая цвет глаз друг друга. Под хрустальными куполами играли музыканты, устраивая концерт для тех, кто хотел послушать. В первую очередь, для самих себя.

Один эльф рисовал невидимой кисточкой невидимую картину, прямо по воздуху. Я смотрел на него минуту, другую, третью, и меня это заворожило. В какой-то момент я подумал, что вижу его полотно, а еще позже понял, что и сам пытаюсь рисовать.

Другой эльф смотрел в небо, и на мой вопрос, что он делает, эльф ответил: «Я смотрю на небо». «Это я понял. Но зачем?» «Жду, когда наступит ночь». «Чтобы что?» — не отставал я. «Чтобы смотреть на звезды».

И ночь наступила. Пчелиный рой звучал где-то в отдалении, приглушенно. Он ослаб. Я забрел в глубину города эльфов, обнаружил поляну, на которой сорвал светящийся цветок. Я долго вглядывался в его сердцевину. В ней был скрыт целый мир. Я ощутил, насколько велик был этот мир, и насколько необъятен мой собственный.

Я спрятался в нежилом домике, наполненный блестящими камнями. Мне захотелось писать о них, воспевать каждому из них оду. Я не заметил, как наступило утро. А потом вечер.

Рой пчел исчез. Теперь меня занимал лишь один вопрос, на который я действительно хотел бы узнать ответ.

Неужели, чтобы стать эльфом, нужно обязательно попасть в их город?

Или можно и так?..

Я уселся в кресло, сплетенное из пахнущих осиной ветвей. Скоро наступит ночь. Ночь наступит, потому что она всегда наступает, и этого мне не изменить. Ночь наступит, потому что все, что должно было измениться, уже изменилось.

Я буду сидеть здесь.

Я буду смотреть на звезды.

Историю постоянно перевирают.

Вот, например.

Был такой Колобок. Характер — агрессивный, замашки — маниакальные, цепи — золотые, в зубах — две «беретты».

Весь лес в страхе держал!

Видят — Колобок катится, сразу в кусты. В малину или там, не знаю, какие еще бывают кусты. Зайцы перетащили за гору склады моркови, медведи забаррикадировали берлоги, муравьи — и те разбежались кто куда. Конечно, муравьи и так это постоянно делают, но я утверждаю, что в те злополучные времены виною был Колобок.

Так-то!

А вы говорите — душка, мол, милый колобочек, ути, мол, пути. От бабушки ушел, от дедушки. Конечно! Со всем нажитым добром и укатился! Все монеты забрал, ирод, и даже сковороду чугунную. А вы говорите…
Там от избы той пара досок и осталась. Уф, аж зло берет! Бабка с дедом не печалились, конечно, они потом куру Рябу завели, разбогатели с ее яйцом золотым. Но то немного другая история, о ней мы как-нибудь поведаем, там тоже всё не слава богу. Крабы эти… Ну да ладно.

Так вот.

Были, конечно, смельчаки. Пытались бандиту дать отпор, дабы мир во всем лесу воцарил. Заяц пытался, мол, дай-ка съем тебя, Колобок. Волк пытался. И медведь тоже.

Да только кто еще кого сожрал! Колобок скоро стал размером с печку, вымахал такой дылдой, мама не горюй! Поминай, что называется, как звали. А как звали-то? Заяц, волк, медведь – а имена есть? Нет! То-то. Только Колобку имя и оставили, окаянные переписыватели истории.

Впрочем, еще одно имя сохранилось. Я откопал оное в череде записей где-то в подвале, рядом с сусеками. Что я там делал – не спрашивайте, лучше у Красной Шапки спросите, я у ней на пекарне подрабатывал. Речь, конечно, идет о лисице по имени Вика. Ох и красавицей была лисица! Шерстка – не рыжая, но каштановая. Как у каштана. Это я на всякий случай уточнил, чтобы все себе сразу представили.

И хитрости Вике было не занимать. Она вообще никому не занимала, да никто, впрочем, и не просил. Кому, кроме лисы нужна хитрость? Разве что опоссумам, но их и так по дурости опоссумами назвали, там уже хитростью не поможешь. Вы, кстати, знали, что Иван и Дурак – это два разных человека? Нет? Ладно.

Так вот: пришла как-то Вика на поляну, а там этот. Колобок. Даже так: Колобокище! Ты, говорит Вика, выглядишь невкусно. Не стану тебя есть! Э, слышь, отвечает ей Колобок. Это ты невкусная. А я вкусный!
Ну-ка, говорит Вика, докажи. И Колобок доказал: пошел лисице на ужин.

Весь лес затем пел ей серенады! Маленькие такие, ночные. Террору Колобка пришел конец, а мальчик-с-пальчик еще не родился. Можно вздохнуть спокойно.

Вика дальше отправилась по травке бегать, было у нее дел невпроворот, в других сказках помогать надобно. Ворона, говаривали, сыр у детей воровала, Репка никак не вытаскивалась, Бабка Яга совсем сбрендила.

В общем, вот так.

А вы говорите…

Он жил в мире, где не было зеркал. Водная гладь озера не демонстрировала там улыбку под светом луны. Люди не обладали художественными талантами, а фотоаппараты они так и не изобрели.

Он жил в мире, где знать свое отражение — привилегия избранных. Тех, кого любят всей душой. И в чьих глазах можно узреть себя. В мире том не было места обману и самообману: наличие любви определялось осязаемым доказательством, что в твоей душе обитает другой человек, и скрыть это нельзя.

С самого детства он мечтал увидеть свое лицо. В школе заглядывал в зрачки одноклассниц, надеясь, что они тайно в него влюблены. То же повторял в университете, а затем — на работе. Его избегали. С ним не оставались вдвоем в одной комнате. Его считали назойливым. В шутку его лицо описывали словами, и каждый раз эти описания разнились. То он оказывался крючконосым, то лоб у него был огромным, то подбородок — малюсеньким…

Он грел свою мечту, не отпускал ее, но все-таки прощался с нею каждую ночь. В какой-то момент он смирился с тем, что никогда не узнает себя по-настоящему.

А затем появилась она. Прекрасная, очаровательная, добрая. Ее возмутило отношение окружающих. Он понравился ей, и она позвала его гулять.

Как красиво он говорил! Какие возносил речи! С художниками в том мире не сложилось, зато с поэзией дело обстояло иначе. Он очаровал ее неповторимой архитектурой слов. И после нескольких свиданий они посмотрели друг на друга, и чудо наконец-то свершилось.

— Я вижу, — сказал он дрожащим голосом, прикладывая ладони к щекам. — Я… Это я… Это я!
— Я тоже себя вижу, — засмеялась она. — Удивительно, не правда ли?
— Да… — говорил он. — Удивительно.
— Что ж! Мы посмотрели друг на друга. А теперь пойдем посмотрим на закат?
— Нет, постой… — он остановил ее, схватив за руку. — Позволь мне еще… Еще немного…

Закат в тот день они не увидели. Он долго просил ее не засыпать, не закрывать волшебные глаза. Он изучал свои черты вдоль и поперек, и она позволяла ему это делать. Она улыбалась.

Жизнь пыталась идти своим чередом, однако в походке ее появилась хромота. Он каждый день начинал с ритуала оглядывания собственных скул, а она все реже встречалась с друзьями, чтобы не лишать его удовольствия.

В разговоре он не слышал ее слов и всегда был сосредоточен на своем отражении. «Бурые… коричневые… радужки моих глаз», — только и шептал он. — «Губы умеренно тонкие…»

Однажды, когда она засыпала, он в порыве отчаяния раздвинул ей веки пальцами: «Зачем ты их закрыла? Зачем?..» Теперь она боялась; она ходила по дому с широко распахнутыми глазами, испытывая чувство вины даже из-за моргания.

Недавно она решилась на признание:

— Я все еще не знаю, как я выгляжу. Я… Я не видела себя. Никогда.

Но он не расстроился. Он пропустил это мимо ушей.

А когда на следующий день в очередной раз заглянул ей в глаза, то больше в них ничего не увидел.

Его отражение исчезло.

Одна история закончилась примерно такими словами: герой обернулся, чтобы посмотреть на поверженного злодея, а злодея-то уже и след простыл. Открытый, короче говоря, финал. Мол, противостояние героя и злодея еще продолжится, читайте следующие книги серии и все в таком духе.

Но видите ли, в чем казус. Злодей в тот момент вовсе не думал о новых схватках с героем. Он не строил козней, не разрабатывал хитроумные планы по краже музейных экспонатов, и даже не смеялся зловеще в тайной лаборатории. Нет-нет.

Злодей сделал иное важное дело: он отправился прямиком в больницу. Не потому что герой его ранил. Это так, царапина… Если вы внимательно читали, то обязательно обратили внимание, что у злодея… простыл след!

След простыл!

Понимаете? Это жутко. Это неприятно. Это жутко неприятно и даже, возможно, опасно. А вдруг осложнения? Вдруг простуда перерастет в бронхит или, допустим, в смерть? Простывший след — это не хохма, это надо что-то предпринять, пока не поздно.

Потому-то злодей и разволновался, да так сильно, что его постоянное и непреодолимое желание похищать всё, что движется (не считая ящериц), начисто испарилось.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он, входя в кабинет местной поликлиники.

Последний раз злодей был в больнице лет двадцать назад, когда промышлял кражами резиновых перчаток. С тех пор мало что изменилось, но пробовать себя в роли пациента злодею совершенно не улыбалось. Ему еще и очередь пришлось отсидеть (а отсидеть для злодея — всегда последнее дело). Когда кто-то попытался пройти без очереди со словами «Мне только спросить», злодей сказал: «Еще один шаг, и свой вопрос будешь задавать святому Алёше». Очередь после этого заметно поредела. Со злодеем осталась сидеть только одна бабуля, она всё возмущалась, что никакого апостола Алёши не существует, и злодей всё напутал.

— Здравствуйте! Что вас беспокоит? — Ответил доктор по-доброму. Он, конечно, не знал, что перед ним стоит злодей, а не какой-нибудь добряк или, допустим, волонтер. Оттого весь и лучился, поглаживая седоватый висок.

— Меня — ничего. Но вот, видите ли… — Злодей отошел в сторону, чтобы доктор посмотрел на отпечаток туфли на ковре. — У меня след простыл. Боюсь, как бы не было с ним чего…

Доктор ошалело посмотрел на пациента. Затем на ковер. Снова на пациента. Схватился за второй висок. Изобразил губами звук лопающегося пузыря. Вероятно, ждал, когда злодей рассмеется и наконец-то серьезно скажет, зачем явился. Но злодей не смеялся. Даже наоборот, с каждой секундой становился смурнее.

— М-м-м… Простите? — сказал доктор. — А вы, голубчик, уверены, что не ошиблись больницей?

— Нет, я не ошибся. Мне нужен терапевт, который проверит состояние моего следа и выпишет необходимые пилюли. Кроме того, этот терапевт никогда не будет называть меня голубчиком, иначе ему придется идти в соседнее крыло.

— А зачем мне в стоматологию? — Не понял доктор.

— Подумайте.

Доктор подумал.

— Что ж, гхм… — Он откашлялся и ослабил галстук. — Вижу, что проблема у вас действительно серьезная. Но, боюсь, я ничем не могу помочь. Я специализируюсь на людях, а не на… гхм… следах.

— Просто посмотрите его. Вы дали клятву Гиппократа, поэтому обязаны.

— Извините. Меня ждут другие пациенты. Обратитесь к специалисту.

Тут-то сердце злодея не выдержало. Глаза его налились кровью, он выхватил револьвер и приставил ко лбу доктора.

— ПРОСТО. ПОСМОТРИТЕ. НА. МОЙ. СЛЕД.

Губы доктора задрожали. На пороге смерти он почему-то вспомнил, что так и не съездил с женой к какому-нибудь горячему источнику, и весьма об этом пожалел. Интересно, есть ли в раю горячие источники? Или все горячее досталось аду, а в раю так, комнатной температуры?.. Тепленькое?..

— Гхм… Что ж…

Врач взял себя в руки. В конце концов, больной пришел с проблемой, и негоже ему отказывать. Следует хотя бы попытаться помочь.

Он наклонился к следу злодея и приставил стетоскоп.

— Действительно, на лицо признаки… ОРВИ. А, быть может, и ОРЗ. Вам… Вашему… Вам следует придерживаться постельного режима, голуб… голубику есть, она полезная. Пить жаропонижающее средство и… и…

На него все еще, подобно черной дыре (каковым оно, в общем-то, и являлось) взирало дуло.

— И вот эти таблетки.

— Спасибо, доктор, — грустно пробормотал злодей и покинул кабинет. В коридоре он сказал бабуле, едва не срываясь на слезы: — ваша очередь, женщина. Да поможет вам святой Алеша!

Он бренно шел по вечернему городу, раз за разом оглядываясь на след. «Всё будет хорошо. Ты только держись», — думал он, а у самого сердце кровью обливалось.

Злодей вернулся в особняк, оклеенный красными обоями и заставленный чудовищными статуями. Едва закрыв дверь, он прислонился к ней спиною, чтобы продышаться и взять себя в руки. После этого зашел в спальню и поставил ногу на простыню, оставив таким образом след лежать и выздоравливать.

Следующую неделю он денно и нощно ухаживал за следом. Носил воду, включал смешные передачи, клал на него прописанные доктором пилюли, а когда наступала ночь, он сидел в кресле у камина и смотрел в одну точку. «Болезнь — это боль, — сделал он запись в дневнике, — а боль — это то, что приятно, когда у других. Но не у тебя…» Некоторые буквы размылись влажными солёными пятнами.

Наконец след пошел на поправку, и злодей снова почувствовал вкус к жизни. Он отворил мастерскую, сдул пыль с каталога о частных коллекциях, наточил стрелы для арбалета. И в этот-то момент к нему нежданно-негаданно явился герой.

— Завтра новый день. — сказал злодей, вглядываясь в небесно-голубые глаза извечного оппонента. — Нам бы продолжать бороться… Ты подготовился?

— Я не могу, — покачал головой герой. — Когда в последний раз мы виделись… Ты помнишь тот день? Когда я понял, что ты от меня ускользнул, в тот момент я… Ох…

Герой поднес ногу к ушам злодея.

Злодей услышал равномерный стук.

— У меня сердце в пятки ушло, — закончил герой. — До сих пор не знаю, что с этим делать. Оно в пятке! Куда мне теперь прикладывать головы красавиц, когда им тяжело из-за твоих козней?

Злодей улыбнулся, положил герою руку на плечо.

— Все в порядке, друг. Есть у меня на примете один хороший доктор…

Исследователь 234 приступает к изучению очередного сознания представителя человеческой расы. Он готов ментально. Погружение в чужой разум — его работа.

Исследователь 5 говорит:

— Данное сознание расколото. Изучи и систематизируй. Выяви первопричины. По протоколу.

— Что его раскололо? — спрашивает исследователь 234.

— Не идентифицировано, — отвечает исследователь 5 и указывает на странные артефакты. Это две вещи, зеркально-идентичные. Созданные из земной материи. Судя по всему, предмет одеяния. — Сознание исследуемого рассыпалось рядом с ними. Твоя работа — понять. Приступай.

Исследователь 234 включает психосканер.

Осколки чужой жизни на ближайшее время становятся его собственными.

Осколок 1

Бывают машины времени, а у меня — квартира времени. Вернулся лет на сорок назад, ей-богу. Эта деревянная «стенка» в зале, этот узорчатый ковер, телек с пультом в целлофане. Стол, покрытый коричневым лаком. Я уже чувствую страдания пальцев, когда буду пытаться его разложить под Новый год. Про запахи вообще молчу — характернее не бывает.

И тапки. В углу, под ободранными обоями. Стоят… или лежат? Как правильно? Дряхлые, притопали сюда явно из прошлого века.

Ладно… Мне здесь годик пожить, потом мой ЖК достроят, перееду…



Осколок 2

Я подписываю договор аренды. Мужик, хозяин квартиры, спрашивает:

— В Бога-то веришь?

Косится на икону, что перегораживает корешки книг за стеклянной дверцей.

— Если честно, нет. Всё? — Я улыбаюсь. — Отменяем договор?

Мужчина качает головой.

— Мне все равно, в общем-то. Дело твое. Ладно, пойдем, проводишь. Оплату, как договаривались, жду семнадцатого каждого месяца.

— Ага.

Я провожаю его до лифта. Он показывает, куда смотреть на счетчики.

— Ну, добро…

Сверкает золотым зубом и скрывается за скрипучими дверями измалеванного лифта. Я возвращаюсь в квартиру. Из соседней двери высовывается прокуренное лицо.

— Сосед новый? — спрашивает хрипло.

— Видимо, — отвечаю я. — Алексей.

— Ага. — Лицо кашляет. — Как тебе в новом доме?

— Да ничего вроде…

— Бабку схоронить не успели, а уже сдают. Ну, люди…

Он скрывается в темноте.

Я слышу тяжелые шаги.

Осколок 3

Бабку схоронить. Об этом мы не договаривались. Сижу в кресле, смотрю на софу, накрытую пыльной накидкой. На нем она лежала? На нем вздохнула последний раз? Я бросаю взгляд в угол. Тапки… В них она ходила?

На кухне свистит чайник. Я вскрикиваю. Не привык к этим гаджетам из прошлого, надо заказать электрический. Иду на кухню, а сердце колотится.

Осколок 4

Я обыскиваю все полки, пытаюсь найти хоть что-то полезное для бытовой жизни. На кухне — старая утварь, дуршлаг. А, нет, это дырявая кастрюля… В зале, в шкафу, вижу старую черно-белую фотографию, затерявшуюся в углу. Женщина в платье стоит где-то в деревне, спиной к дому, смотрит на меня. Бывшая хозяйка?

Невольно бросаю взгляд на тапки. Надо их выбросить… В этот момент распахивается форточка. Я выругиваюсь. «Полегче, бабуля!», — тихо говорю я, после чего начинаю смеяться. Собственному страху, собственной глупости. Ладно. Осень, ветер, тут всё понятно.

Спать почему-то ложиться не хочется.

Осколок 5

Пытаюсь уснуть. Ворочаюсь. Кровать скрипит, как телега на ржавых колесах. В окна бьют ветви. Перед глазами стоит та фотография… Пытаюсь перебить ее мыслями об офисе, о своих задачах, о чем угодно.

В итоге ловлю другую мысль, и она перебивает все. Мне кажется, что возле кровати прямо сейчас стоят тапки. Я пытаюсь заставить себя подвинуться к краю, посмотреть, убедиться, что это злая игра моего воображения. Подключаю к битве рациональный ум, но проигрываю. Вплоть до рассвета я так и не подвинулся.

И не уснул.

Осколок 6

Квартира говорящая. Не как попугай: она не повторяет мои слова. Говорит языком скрипов, шелестов, продуваний ветра и стука в трубах. Она говорит тошнотным запахом грязи. Я брожу по ней с накинутым на себя одеялом.

Избегаю задерживаться в зале надолго. Отменил новоселье к чертовой матери. Те тапки я вроде бы выбросил. Вроде бы…

Осколок 7

Я купил замок и закрыл комнату с телеком и ковром.

Поел вареных яиц, обжегся кипятком. Пальцы щиплет…

За последнюю неделю я спал в общей сложности часов пять. Да и можно ли назвать это сном? Грызня очертаний тьмы, шепот, эта кровать, что пожирает, подобно тому, как я пожирал горе-завтрак, с причмокиванием, с порыкиванием…

В офисе я задремал.

Мне приснилось, что на меня надеты тапки.

Я убежал с работы под ошарашенными взглядами своих коллег. Мне кажется, я туда больше не вернусь.

Осколок 8

Я покачиваюсь на кресле. Смотрю на иконы. Вспоминаю того мужика. А был ли вообще мужик? Или я провел здесь всю жизнь? Пытаюсь заставить себя не качаться. Но я уже во власти этого кресла. Оно само, само… Не в моем ритме, в чужом.

Я смотрю на занавески и кажется мне, что, сними я их прямо сейчас, они замотают меня, словно в кокон.

Осколок 9

У тьмы вкус соленого мармелада… вкус соленого мармелада… вкус соленого мармелада…

Осколок 10

Я просыпаюсь на мокрой от пота подушке и понимаю, что не в состоянии шевелиться. Мне кажется, что в углу стоит она. Такая же старая, как ее шкафы. Такая же старая, как ее квартира. Такая же старая, как тапки, надетые на ее ноги…

Я пытаюсь кричать, но крик застревает в глотке.

Осколок 11

Я захожу в зал под оглушающий шепот.

Поворачиваю голову.

Смотрю на тапки.

Ворсистые. Пятки продавлены. В них ходили много лет подряд. Я изучаю их. Мое тело дрожит. Я не могу унять дрожь. У меня температура. Я… Я…

Я медленно поднимаю взгляд. Вглядываюсь туда, где должно быть лицо человека, на которого они надеты. Я смотрю, и…

Последний осколок размывается.

***

Исследователь 234 выныривает из чужого разума. Протягивает манипуляторы и выключает психосканер.

Дальнейшую работу он на сегодня отменяет. Сидит долго, обдумывая то, с чем ему еще не приходилось сталкиваться. Будет большая работа. Необходимо понять, что случилось с этим представителем людской расы.

Исследователь 234 подходит к артефакту. Они лежат на железном полу под ним. Он смотрит на эти… «тапки». Долго смотрит на них. Затем начинает поднимать взгляд…

В школе Купидонов я самый неспособный ученик. Двоечник от перышка до кончика стрелы. А всё почему? Потому что я не поражаю влюблённостью тех, кого следовало бы.

Но я не виноват! Меня с первого класса учили, что главное — это сердце. Я и действую по зову сердца!

Возьмём вчерашний случай. Из-за него я схлопотал низший балл и выговор перед классом.

Рядом с наставником я незримо пролетал над головой девушки по имени Лена. Она куда-то спешила, не замечая мир вокруг. И тут Лена врезалась в парня, который выходил из кофейни.

— Ой! Извините, пожалуйста... — смутилась она. — Я вас не заметила.

А он ей:

— Смотри, куда идёшь! — Потом, конечно, улыбнулся. Голову почесал, хотя она у него не чесалась. И добавил: — Прости... Вырвалось. Неудачный день. А ты такая красивая, мне теперь стыдно.

— Стреляй! — приказал мне тогда наставник. — Идеальный момент!

Но я мешкал.

— Как можно? Он хам и грубиян. Зачем он ей?

— Затем, что он ей идеальная пара.

— Не идеальная! — протестовал я. — Он просто умеет льстить и говорить приятные слова. Но через какое-то время комплименты у него закончатся, а хамство — нет. «Смотри, куда идёшь! Что ты делаешь?! Ты вообще нормальная?!» — будет слышать Лена до конца жизни.

— Какая разница, что она будет слышать потом? Твоя стрела дарует ей бабочки в животе! Заставит думать о нём днём и ночью! Она будет писать о нём в дневнике! Она... Поздно! Она ушла!

Наставник улетел, злобно ударяя крыльями и что-то бухтя о купидонской молодежи. Я же с улыбкой наблюдал, как Лена шагает прочь от хмурого парня.

Была и другая история. Наставник приказал мне выстрелить в студента. Тот наблюдал через всю аудиторию за своей однокурсницей в белой кофточке.

— Но между ними нет ни одного общего интереса... — замялся я, выглядывая из-за люстры. — Если я выпущу стрелу, он вознесёт её в ранг богини. Будет считать, что она — самая удивительная на свете. Но что потом? О чём они будут говорить? Он любит компьютерные игры, она считает это детской забавой. Она мечтает путешествовать, а он — домосед. Шутки у них разные, взгляды на будущее — противоположные…

— Какая разница? — вспылил наставник. — Они проведут незабываемые вечера у заката. Через месяц будут бегать под дождём. Послушай, мой друг. Мы даруем любовь, а не... — Он задумался. — Что-то другое.

«Мой друг»... Я хорошо запомнил эти слова наставника. Но в студента так и не выстрелил.

Будни заполнялись двойками и выговорами, словно бочки — медом. «Они друг друга не понимают!» — кричал я. «Они будут ругаться!» И всё такое прочее. Каждое моё слово вносилось в личное дело. Одноклассники смеялись, директор школы угрожал сломать мой лук. Мне твердили, что я бесталанный и безнадежный.

Потом была курсовая работа, и я решил во что бы то ни стало свести двух людей.

Я затаился под потолком аэропорта. Наблюдал. Искал глазами тех, чьё сердце достойно моей единственной стрелы. Наставник отобрал у меня все остальные, сказав, что это мой последний шанс.

Но я никак не мог найти подходящую пару…

Я отчаялся и почти разуверился в своей профессии и в любви. Как вдруг... мое внимание привлекли двое. Парень в рубашке-гавайке и девушка в футболке с аниме-принтом. Они зарегистрировались на один рейс и оживленно беседовали на скамье. Правда, ни одно предложение они не заканчивали, потому что с каждой секундой у них появлялись новые слова. Темы разрастались подобно ветвям деревьев.
Я изготовил свой лук. Вот он! Момент истины!
Они продолжали беседовать. Делились планами на отпуск и на жизнь. Прочитанным, прослушанным, просмотренным. Уже объявили посадку, но они её не слышали. Они были увлечены разговором и смеялись так, словно знали друг друга всю жизнь. Казалось, на них двоих существовала одна душа, одни мысли, одна пара крыльев...

Я опустил лук.

— Почему теперь не выстрелил? — спросил наставник.

— А я не на охоте, — ответил я, — чтобы стрелять.

За такую дерзость меня, конечно, исключили. Отобрали лук и стрелы, от которых я и сам был рад избавиться. А еще я был рад, что наконец-то увидел любовь. Поэтому я ни капли не расстроился.

Привет, меня зовут Розовая Альпака.

Я распрекрасная мадам. У меня есть три особенности. Во-первых, я розовая. Во-вторых, я Альпака. В-третьих, я умею разговаривать. В-четвертых, я не умею считать.

У меня есть коллекция чашек. Сказать, как я их использую? Из одной из них я пью чай. Затем я ее мою. Затем я снова пью из нее чай. Остальные чашки всегда стоят на полке. В отличие от меня, чашки не умеют разговаривать, но я знаю, что они любят стоять.

В моем доме всегда чисто. Чтобы в моем доме было чисто, я ничего не делаю. Предпочитаю сидеть в кресле и читать книгу. Если ничего не делать, то в доме будет чисто. Готовить чай — не в счет.

Иногда, впрочем, я выхожу из дома. Жители города должны на меня смотреть и говорить: «Смотрите, там Розовая Альпака!» Люди такие правдивые, они никогда не врут.

А я вот люблю прибрехнуть. Один мальчик показал на меня пальцем, сказав: «Розовая пушистая Альпака!», на что я показала на него копытцем и сказала: «Розовая пушистая Альпака!». Потом я скакала и смеялась, потому что мне было смешно. Насчет мальчика не уверена, я ничего не понимаю в мальчиках.

Знаете, в ком я зато понимаю?

Ни в ком.

Это так сложно — кого-то понимать, а я устала. Скакать весь день и смеяться — большой труд. Но я трудолюбивая! Как-то я сходила в супермаркет и переставила все банки с кукурузой из отдела консервов в отдел конфеток. Потому что кукуруза сладкая.

Почему они сами не догадались?

Еще я тщательно перелистнула все страницы самой толстой книги из своей библиотеки. Правда, я запамятовала, что ее нужно было еще и читать. Это дело я оставила на потом.

С недельку назад я весь день сидела у окна и думала, почему солнце желтое. Раз оно желтое, значит, его мама и папа тоже желтые. Но если это так, то где его мама и папа? Я никогда их не видела. Значит, солнце — сирота.

Когда случился закат, и солнце уже уплывало за горизонт грустить о своем одиночестве, я позвала его и предложила быть ему мамой. Солнце обрадовалось, и теперь оно просыпается каждое утро и посылает мне на подоконник лучик.

Такая вот я, Розовая Альпака. Люблю рассказать о себе. Поспать тоже люблю. В своей розовой кровати…

Завтра домой.

Сегодня — прощание с морем.

… и не только с ним.

По возвращении я завязываю с музыкой. Дело решенное. Решение — тяжелое.

С четырех лет я учился играть, осваивал звуковой софт, тратил ночи на мелодии и аранжировки, и всё это — ради пятидесяти слушателей последнего сингла… Сливаются деньги. Нервы рвутся чаще, чем струны.

Я сел на корточки и взял камень: скользкий, зеленоватый гость из вечности. Размахнулся и бросил его на голубую волну. Камень утонул в отражении солнца, мягко оседающего на горизонт. А ведь когда-то я считал, что и у меня есть горизонт. Возможности. Мир, на который я буду светить.

Я ошибался.

Я сунул руки в карманы и пошел вдоль берега, подавляя идеи, что лезли в голову без спроса. Раньше они никому не были нужны, кроме меня. Теперь они не нужны и мне.

Дул холодный ветер. Я надел капюшон, и ничего, кроме рассыпанных по пляжу камней, не видел. Не заметил, как покинул туристическую зону. Вокруг ни души. Продавцы кукурузы — и те куда-то запропастились.

Когда я все-таки поднял взгляд, то опешил. Передо мной стоял дом в два человеческих роста, полностью сооруженный из морских камешков. Спотыкаясь, я подошел ближе. Дом оказался разноцветнее радуги: строитель выбирал самый яркий материал.

Я сделал фото и заглянул в окно. Пустая комната. Не задумываясь о том, что это чья-то собственность, я зашел внутрь. Засмотрелся на один из камней в кладке, угловатый, с сиреневыми оттенками, как вдруг отчетливо услышал в голове чужие мысли:

«Вернусь из отпуска, там опять навалится работы… Одна неделя на жизнь, одиннадцать месяцев на таблицы…»

Я отшатнулся.

Это что было?

На мгновение я будто стал другим человеком. Женщиной, в чьих мыслях, напоминающих звуки расстроенного рояля, сквозило отчаяние и усталость.

Видимо, я тоже устал. Себя бы настроить… Пора в отель, собирать чемодан. Я повернулся к выходу, но тут глаза задержались на другом камне: черном, бархатном. Мою голову вновь заполонили мысли.
Мужские, уверенные, радостные — точно игра валторны.

«Я всё смогу! Я сделаю! Вернусь и как засяду за комп, фиг меня кто оттащит!»

Это не могло быть совпадением.

Я сосредоточился на третьем камне, ярко-красном, почти рубиновом. Мысли — меланхоличные потоки флейты: «У меня всё есть, чего я пожелаю. А толку? Пустота... Вернуться к мечте построить дом? Ни времени, ни сил».

Я начал рассматривать другие камни, слушая невиданный оркестр голосов.

«Куплю собаку!» «Нужна новая квартира, чтобы своя комната была у детей…» «Я напишу это море, как только под рукой окажется холст» «Обожаю! Обожаю всё!»

А потом:

«Я завязываю с музыкой…»

Я остолбенел.

«…всё, ради чего я всю жизнь учился играть…» «Пятьдесят человек…»

Я сел на сырую землю.

Хотелось убежать, но встать не получалось. В груди перемешались тональности. Скользкий зеленоватый гость из вечности атаковал мою голову. «Я ошибался… Я ошибался…»

С большим трудом я отвел взгляд. Меня переполняли чувства: свои и чужие. Дом и состоял из них — из решающих размышлений. Тех, что проносятся в голове перед броском в темную воду. Никто, кроме моря, не должен их слышать.

Но я услышал.

Дрожа всем телом, я посмотрел на маленький розоватый камешек в основании дома.

«Я думала, меня больше ничего не вдохновит. Но когда я услышала эту музыку… Весь день включаю на повторе, за спиной растут крылья. Я лечу. Этот музыкант…»

Завороженно глядя на камень, я тоже услышал музыку. Свою. Свою собственную. Она лилась в меня бурной рекой, овевала попутным ветром. Всю ночь я сидел, наслаждаясь ею, будто была она не моей, а чьей-то… Чьей-то.

Когда рано утром я брел по берегу обратно, то на миг обернулся.

В каком домике из морских камней я буду сидеть всю оставшуюся жизнь? Наверное, этот выбор остается за мной.

Я подобрал желтый пятнистый камень и бросил далеко-далеко. Море подхватило его, и вместе с чайками я начал кричать что было сил. На меня оглядывались туристы и продавцы кукурузы, а я все кричал, зная, что сегодня я не сдамся.

Зная, что больше я не сдамся никогда.

Алёна работала киллером.

Впрочем, «работала» — громко сказано. Дело в том, что за многочисленные заказы она не получила ни гроша. Да и заказчиком у неё выступал один-единственный человек: сама Алёна.

Все верно. Алёна заказывала убийства сама себе. Так уж вышло.

Можно подумать, что никакая это не работа, раз за нее не платят, а маньячество и психопатия. Однако Алёна считала себя профессионалом. Работала методично; жертв устраняла хладнокровно. Записи в трудовую не получала, но это вопрос к законодательству.

Алёна имела фирменный киллерский почерк. Корявенький, конечно… Но тут как в детстве научилась, так оно и сохранилось. После каждого убийства она говорила: «Еще один готов» и прикладывала к жертве салфетку.

Работала Алёна летом. Зимой в своих услугах не нуждалась. А уж каков был её арсенал! Алёна расправлялась с объектами специальными гаджетами, подручными средствами, а порой, впадая в буйство, делала это голыми руками.

Нельзя не упомянуть специальную униформу Алёны. Она всегда работала в пижаме. Это придавало внушительности её облику и нагоняло страху ее жертвам. Плюс, сделав дело, Алёна могла тут же улечься баиньки.

Так сегодня и случилось: завершив четырнадцать дел (настоящий рекорд), Алёна встретилась головою с подушкой.

…Посреди ночи она услышала звук, из-за которого неумолимая потребность становиться киллером вспыхивала в ней раз за разом.

Она услышала:

— Бз-з-з-з-з!

Алёна включила лампу, схватила тапок и пригвоздила комара профессиональным шлепком.

— Ещё один готов, — сонно проговорила она и сняла со стены труп пятнадцатой жертвы.

Говорят, если уж оказался на кладбище — не задерживайся. Не броди между чужими могилами, не читай надписи. И уж точно не смотри на даты под фотографиями умерших. Быть беде, если найдешь могилу с такой же датой рождения, как у тебя.

Одна семья арендовала на выходные загородный дом: муж, жена и сын их, Лёша. Когда приехали, дело уже клонилось к закату. Мать попшикала Лёшу средством от клещей, отец устроился с телефоном в гамаке смотреть «смешные видеоприколы из интернета». Сам Лёша отправился на прогулку.

Пели птицы, пахло травой. Скучно, на самом-то деле. Хотелось обратно в город, к шуму машин, к приставке. Не чалиться здесь, пока друзья — в сети. Шел Леша понуро, злобно размахивая палкой. Вдруг наткнулся он на старое кладбище. Маленькое, заросшее. Вокруг — ни души.

Поначалу он испугался. Кладбище всё-таки… Но потом ему стало интересно. Что поделать: все мы в детстве такие, любознательные. К добру это или к худу — поди разбери. Наверное, от ситуации зависит. Сейчас ситуация была таковой, что Леша толкнул скрипучую калитку и вошёл на территорию умерших.

Бродил в тишине, окруженный черно-белыми взглядами незнакомцев. Присматривался к лицам, застывшим в вечности, читал надписи вслух и… что ж, затем сыграла еще одна детская черта: над некоторыми фамилиями Леша начал смеяться. Как в школе, когда учительница приводит в класс новенького и объявляет его имя.

Возможно, этим смехом Леша пытался компенсировать жуть, что оседала на его сердце, подобно смоле. Возможно, так он отгонял злые силы. А может, ему действительно было смешно. Сейчас-то мы этого не узнаем.

У одного серого камня Леша задержался. Не потому, что его зацепила фотография. А потому, что он увидел знакомые цифры: день своего рождения. Леша сел на корточки и перевел взгляд вправо, посмотрев на дату смерти.

Коленки задрожали.

Это был сегодняшний день.

Кто лежит здесь? Кто родился в день его рождения, а умер сегодня? Глаза предательски поднимались выше. Когда Леша увидел фото, то вскочил на ноги и побежал к калитке, не замечая, что ветер притих, что птицы умолкли, что провожают его черно-белые взгляды незнакомых людей.

Леша бежал долго, но калитки все не было. Как и выхода. Раз за разом возвращался он к серому камню со своей фотографией.

Вот так.

Говорят, если сегодня прийти на то кладбище, то можно услышать детский смех. А если немного задержаться, то можно услышать крик. Но адрес мы вам не скажем. От греха подальше…

— Как звезды могут делать какого-нибудь Васю бесхребетным, а Петю — идиотом? — Говорил я Соне. — Это такая чепуха! Представь себя на месте звезды. На кой черт тебе определять характер условного рандома, чья жизнь в триллионы раз короче твоей, и помогать ему «добиваться задуманного» в следующий вторник?

Соня засмеялась. Мы сто лет не виделись, а у меня накипело: хотелось высказаться об астрологии и гороскопах, а довериться я мог только ей.

— В пятницу, прикинь, была тусовка в офисе. Я начал шутить, и тут коллега меня спрашивает: «А ты кто по знаку зодиака?» Я такой: «Козерог». А она: «А-а-а, ну тогда всё понятно». Что понятно, блин?! Что тебе понятно? Козерог, значит, обязательно острит под вискарик? Ради этого миллиард лет назад случился Большой взрыв? Чтобы я схохмил насчет сломанной кофемашины? Понятно ей… Раз так: предскажи, какие конфеты я должен любить: «Ласточку» или «Сникерс».

Соня прыснула, прикрыв рот рукой. И добавила:

— Я знаю, ты и то, и другое любишь.

— Естественно! Но это не потому, что я козерог, а потому что я сладкоежка! Сегодня я любопытства ради посмотрел гороскоп. Знаешь, что там было написано? «Козерогам следует быть осторожными в принятии решений». Ну, я принял: пешеходы пошли на желтый свет, а я дождался зеленого. Так что теперь: поступи я иначе, меня бы сбил троллейбус? Вычленил бы меня из толпы и чисто на меня наехал? Типа «Гребаный козерог, ненавижу тебя»?

Соня закатила глаза, продолжая смеяться.

— Я не понимаю… Как-то подслушал разговор двух девчонок. Одна другой такая: «Ой, он что, лев?» Это они про какого-то нового знакомого рассуждали. «Слушай, ты с ним держи ухо востро, львы вспыльчивые». Конечно! Львы вспыльчивые! Генетика идет лесом, воспитание идет лесом, но вот зодиак — это да, это железно, это все определяет.

Соня понимающе кивала и хохотала.

— Понавыдумывают наук. Все у них по полочкам. Чувак развелся? Классический водолей. Чувак сохранил брак? Классический водолей. Чувак умер? Все водолеи умирают, такие уж они.

— Ха-ха-ха! Проверено! — Согласилась Соня.

— Про стихии тоже люблю. С огненными веди себя осторожно, с водными… Тоже осторожно! А вот земля — это зашибись. Я уж молчу о том, как они интерпретируют знаки буквально. Овен — упертый. Потому что у него рога. Весы — на балансе. Рыбы — типа «ни рыба ни мясо». А тельцы — просто классные ребята! Вперед, тельцы! Кто там еще?

— Козероги, — подсказала Соня.

— Точно! Ну, с этими-то точно все ясно.

Я улыбнулся. Соня отсмеялась, вытерла слезы.

Моя давняя подруга всегда меня понимала и поддерживала. Мы с ней с детства на одной волне, с едиными ценностями. Верь я в астрологию, подумал бы, что у нас какая-то особая совместимость.

— Да уж, окружение у тебя, конечно, то еще, — сказала Соня перед тем, как уйти из кафе, где мы сидели. А потом помолчала и добавила: — но ты ведь понимаешь, что знаки зодиака РЕАЛЬНО работают?

— Чего?! — Опешил я и чуть не свалился со стула.

— Просто твои коллеги не особо в них разбираются. А ты, как козерог, мог бы копнуть поглубже. — Она подмигнула и встала. — Кстати, мне не надо представлять себя звездой. Я — рак. Я и так звезда! И да, хватит уже подслушивать чужие разговоры. Ты все-таки не стрелец.

Мы попрощались. Я провожал ее взглядом в полном недоумении. Этот разговор произвел на меня неизгладимое впечатление. Я решил во что бы то ни стало доказать Соне, что она не права. Я придумал сотню аргументов!..

Однако по пути домой меня сбил троллейбус, и я обо всем забыл.

Демоненок смотрел на Артема заигрывающе. Или не так: зловеще. Чай не фея пикси, а порождение тьмы. Артем любовался своей работой, сложив в рюкзак баллончики с краской.

Бетонная стена заброшенного завода наконец-то ожила, и оживила ее десница художника. От осознания своей крутости у Артема, как курочки на ферме, побежали мурашки. Он сфоткал беса, выложил в соцсеть и подписал: «Мое детище».

Подпись он придумывал с тех пор как в голове родился зубастый образ. Идеи не шли, но в конце концов Артем зацепился за это «родился». Решил, что творческий акт — своего рода… собственно, роды. За эти размышления Оксана, девушка Артема, отвесила ему оплеуху.

Лайки посыпались сразу, и довольный Артём, натянув на лоб бейсболку, вернулся домой. Последующие дни он обновлял страницу, следя за ростом популярности. «Ваше детище — топ!» — писали пользователи о бэби-демоне. Артем гордился.

Потом он вернулся на завод. Хотелось взглянуть на шедевр еще разок: своими глазами, а не через экран телефона. Говорят ведь, что в экране души нет. А на гладком бетоне — разумеется, есть. Полным-полно.

Артем подошел к стене.

… и замер.

Демоненок изменился. Стал крупнее. Контуры — четче, тени — глубже, в уголке глаза теперь виднелась крошечная красная искорка. «Испоганили!» — прошипел Артем, стиснув зубы. Вандалы! Это его, его детище! Его, и больше ничье! Никто не вправе!

Артем пнул ногой по жестяное ведро, и в порыве ярости закрасил граффити серым слоем. Всю ночь он не спал. Плакал. Казалось, он лишился своего дитя. Того, что вынашивал в себе долгое время.

Вскоре муки совести вновь привели Артема на завод.

И теперь он не удержался. Вскрикнул.

Рисунок демоненка мало того, что проявился сквозь серую краску, он был размером с ротвейлера. Мышцы выступили на руках округлыми рельефами, когти стали длиннее и острее. Нездешним алым светом пылали глаза.

Невозможно поверить! Снова вандал? За свои безобразия он тоже небось лайки получает! Артем купил дешевую камеру с датчиком движения и закрепил ее напротив рисунка. Теперь негодяю не скрыться от правосудия.

Артем проверял записи каждый день, но — ничего подозрительного. Редкие любители заброшек проходили мимо рисунка, не останавливаясь, другие от него шарахались. Кто-то пару раз перекрестился. А демоненок... Он рос. И становился настоящим демоном.

«Возмужал», — с гордостью думал Артем, пытаясь разобраться в своих чувствах. Он не спал ночами, ворочался. Однажды утром, потягивая остывший кофе и игнорируя причитания Оксаны, он понял, что должен вернуться. Его тянуло туда острыми клешнями.

Артем почти бежал. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Последние лучи осветили владыку демонов, что вырос до размера трех мамонтов. Каждый мускул, каждая чешуйка на мощной груди, каждый изгиб рогов – все выглядело реально. Два пылающих глаза-уголька обжигали Артему душу.

Он не мог оторвать от них взгляда. Стоял, прижавшись спиной к ржавой трубе. Час, другой. Стемнело. Воздух потяжелел. Пахло гарью и пылью. И тогда он услышал… Не ушами – всем нутром. Глухой, утробный гул, похожий на скрежет камней. Он вибрировал в костях и зубах. В этом гуле проступило слово.

Одно-единственное слово…

Земля под ногами дрогнула. Возле рисунка посыпались куски штукатурки. Бетон захрустел, словно сухие ветки. Из черной паутины трещин медленно вылезла гигантская рука. Она вцепилась в асфальт, словно в покрывало, и потянула за собой остальное тело.

Артём стоял, как вкопанный. Хотелось бежать, однако ноги не слушались. Мысли тоже ему не подчинялись. Он слышал грохот и леденящий душу зов.

«Ма-а-ма!..»

И Артем все-таки побежал.

Он побежал навстречу своему детищу.

Бригада собирателей мурчания прибыла на место точно в срок: существо типа «Рыжий кот» возлежало на поверхности типа «диван» и не шевелилось.
— Объект спит. — Сказал пилот. — Паркуемся?
— Паркуемся. — Подтвердил бригадир.
Корабль приземлился на поверхности типа «столешница», и вся команда высыпала наружу.
— Что ему снится? — спросил бригадир, глядя в бинокль.
— Сейчас проверю, шеф, — произнес читатель снов и подлетел к существу с визуализатором. — Ему снится, что он спит.
— Глубоко спит.
— Глубоко. Не мурчит.
— Приступаем к работе. Нам необходимо наполнить мурчанием восемьдесят восемь емкостей. Это минимум.
— Мы не потянем, шеф! — Зазвучал хор команды.
— Потянем. Это наш долг. Силачи, тащите емкости! Чесальщики, начинайте с ушей. Старший чесальщик, на тебе пузо. Мощность на сорок. Остальные: остерегайтесь хвоста. По команде подточите ему когти на случай тревоги. Вперед!
Бригада принялась за работу.
Первая группа понесла из корабля емкости, вторая начала карабкаться на поверхность типа «диван». Инженеры подключили устройства, работающие от статической энергии шерсти существа. Среди устройств: раздуватель ромашки на задней лапе, имитация звуков леса, ликвидатор существ типа «блохи»
Спустя некоторое время до ушей бригады донесся нежный, любимый звук.
— Пошло! Пошло! — Обрадованно закричали силачи, держа в руках емкости, и блаженно заулыбались.
— Отличное мурчание! — Проревел бригадир и хлопнул в ладоши. — Чистое, бархатистое, умеренно-тарахтящее, глубокое. На высоких нотах — чарующее, на нижних — баюкающее. То, что нужно!
— Рады стараться, шеф! — сказала бригада, продолжая заниматься делом. Работа шла без сучка, без задоринки. Профессионализм как он есть.
Вдруг существо типа «Рыжий кот» зашевелилось.
— Остановиться! — отдал приказ бригадир. — Что ему снится?
— Ему снится, что оно бежит за существами типа «мыши». — Ответил читатель снов.
— Аккуратнее! — Предостерег бригадир. — Оно может проснуться. Продолжаем сбор. Удвойте уходовый процедураж. Утройте ласкательный. Такое мурчание упустить нельзя. Век жалеть будем.
— Принято!
Когда дело было сделано, и емкости были погружены на корабль, случилось непредвиденное. Пилот, замешкавшись, зацепил хвост существа, и то распахнуло глаза.
— Тревога! — Завопил бригадир. — Включить невидимость! В рассыпную! Возвращаемся на корабль по одному! Комбинация — двести тридцать два!
Натренированная годами труда бригада взялась за исполнение комбинации. Они бежали от существа кто куда, не давая ему сфокусироваться на одной цели и всячески его обманывая.
— Запрыгивай сюда! Убегай! Отвлеки светом солнца! Кто, черт подери, оставил анализатор снов?! Быстрее! Оно прыгает! Уворот! Уворот!
Тем временем существа типов «Мужик в трусах» и «Женщина с чашкой» вели задушевную беседу:
— Посмотри на нашего, опять охотника включил.
— Ага. Рыжая бестия… Брысь, дурик! Эй, он сейчас штору сдерет.
— Хватит называть его Дурик! Это ты дурик! А он Антуан!
— Он сейчас штору сдерет, — повторило существо типа… «Дурик»? Необходима перепроверка информации и внесение в обновленную базу данных.
После напряженного исполнения комбинации команда успешно погрузилась на корабль и отчалила. Все выжили, хоть беготня изрядно потрепала инженеров.
Однако миссия была выполнена.
На корабле происходило празднование рекордно высокого и качественного урожая. Прибыв на родную планету, бригада разгрузила емкости на Центральной энергостанции.
Когда они оттуда отлетали, то видели, как по всему миру загорается свет. И как разлетаются от энергостанции бархатистые, умеренно-тарахтящие и баюкающие звуки мурчания.

Я включил воду. Выключил свет. Сел в ванну.

Мне нравится сидеть, пока она набирается. Чувствовать спиной горячий поток, в полной темноте. Я делаю так каждую пятницу. Глаза разгружаются после компьютерной недели; вместе с телом размокают мысли.
Я повернул кран и ванная погрузилась в тишину. Спустя пару мгновений послышался легкий скрип открываемой двери.

— Можно присоединиться? — прозвучал голос Нины.

— Ты ведь не любишь в темноте, — уже немного потерянный в пространстве, я попытался ответить в ту сторону, где она стояла.

— Сегодня сделаю исключение.

Нина всегда считала мой ванный ритуал странным. Но я был рад, что она пришла.

— Тогда залезай.

Я не слышал, как она снимает с себя одежду. Видимо, сразу явилась голой. Чертовка. Она аккуратно залезла в воду. Я почувствовал ее ноги своими ногами.

— Хорошая водичка, — сказала она.

— Пять лет тут живу, научился настраивать! — Рассмеялся я.

Мы сидели молча. Из старого крана изредка падали капли. Нина гладила мое колено. Не знаю, как объяснить, но я чувствовал на себе ее взгляд. Думаю, наша связь сильнее темноты… И улыбку ее — я тоже почти что видел.

Я потянулся рукой к ее лицу, но Нина отпрянула. Я коснулся лишь воздуха, овеянного паром.
Потом мы начали баловаться: брызгаться, кидаться резиновыми утками, которые когда-то покоились внутри бомбочек для ванны. Когда же я понял, что стало слишком жарко, я встал и взял полотенце.

— Жду тебя в спальне.

— Я следом за тобой, — ответила она. Я пытался разглядеть ее лицо, пробиться взглядом сквозь тьму, но та оказалась неестественно густой, материальной. Через пару секунд, когда я уже открывал дверь, Нина сказала: — поцелуешь?

Я наклонился, ища губами ее губы, и она поцеловала меня так нежно, как в жизни не целовала.
Обернутый в полотенце, я вернулся в спальню. Из окна лился слабый лунный свет. Глаза вспомнили о своей функции видеть и… И они увидели. Увидели Нину, что тихо посапывала на своей половине кровати.
Я обернулся, глядя на черный коридор. На то, как дверь в ванную медленно-медленно закрывается сама по себе.

И вместе с ней закрывались мои глаза.

У рассказа есть альтернативная версия!

Я включил воду. Выключил свет. Сел в ванну.

Мне нравится сидеть, пока она набирается. Чувствовать спиной горячий поток, в полной темноте. Я делаю так каждую пятницу. Глаза разгружаются после компьютерной недели; вместе с телом размокают мысли.

Я повернул кран и ванная погрузилась в тишину. Спустя пару мгновений послышался легкий скрип открываемой двери.

— Можно присоединиться? — прозвучал голос Нины.

— Ты ведь не любишь в темноте, — уже немного потерянный в пространстве, я попытался ответить в ту сторону, где она стояла.

— Теперь люблю.

Нина всегда считала мой ванный ритуал странным. Но я был рад, что ее мнение изменилось.

— Тогда залезай.

Я не слышал, как она снимает с себя одежду. Видимо, сразу явилась голой. Чертовка. Она аккуратно залезла в воду. Я почувствовал ее ноги своими ногами.

— Хорошая водичка, — сказала она.

— Давай посидим в тишине, — попросил я. Она согласилась.

Мы сидели молча. Из старого крана изредка падали капли. Нина гладила мое колено. Не знаю, как объяснить, но я чувствовал на себе ее взгляд. Думаю, наша связь сильнее темноты… И улыбку ее — я тоже почти что видел.

Я потянулся рукой к ее лицу, но Нина отпрянула. Я коснулся лишь воздуха, овеянного паром. Когда я понял, что стало слишком жарко, я встал, взял полотенце и сказал:

— Жду тебя в спальне.

Я пытался разглядеть лицо Нины, пробиться взглядом сквозь тьму, но та оказалась неестественно густой, материальной… Идеальной. Через пару секунд, когда я уже открывал дверь, Нина сказала:

— Поцелуешь?

Я наклонился, ища губами ее губы, и она поцеловала меня так нежно, как в жизни не целовала.

Обернутый в полотенце, я вернулся в спальню. Из окна лился слабый лунный свет. Глаза вспомнили о своей функции видеть и… и они увидели.

Нина лежала на своей половине кровати. Тихая. Молчаливая. Безмятежная. Такая же, какой была неделю назад, когда я отнес ее мокрое бездыханное тело из ванны в спальню.

Когда она наконец-то замолчала и перестала включать свет.

Я подошел к окну. Задернул шторы. Сел на край кровати.

Мне нравится сидеть, пока комната наполняется темнотой.

Мне нравится, когда темнотой наполняется все.

Джек О’Нил по кличке Ястреб проник в гробницу Ипхатуту, мудрого и богатого индейского вождя. Там, по легендам, спрятано величайшее сокровище, что способен обрести человек.

Ястреб остался один. Последние члены группы (из тех, кто дожил до сегодняшнего дня) отказались идти дальше. Их смущала перспектива наткнуться глазным яблоком на отравленную стрелу. Слабаки. Ястреба не смущало ничего!

Дело в том, что он вот-вот обретет звание охотника за сокровищами номер один. Он опередит главного конкурента, который до сих пор обводил Ястреба вокруг пальца, успевая забирать сокровища раньше.

Теперь же всё будет иначе, и всё благодаря Ипхатуту, богатому и мудрому (эти два слова застряли в мозгу Ястреба с самого начала экспедиции)! Имя Джека О’Нила останется в истории, а Роланд Эммерих снимет про него фильм! Добраться бы только до гробницы…

А в идеале — еще и выжить.

Но это детали.

Ястреб вооружился веревками, кошками для скалолазания, последним кусочком сухого пончика, прибором ночного видения, и отправился вглубь нашпигованной ловушками гробницы.

Он преодолел ядовитую комнату, надев противогаз. Усмирил кобр при помощи флейты, орудуя ею, как дубиной. При помощи щита мертвого воина защитился от града камней. Впрочем, они и так сыпались мимо, даже у ловушек есть срок годности.

Короче говоря, Ястреб был чудо как хорош!

Настоящий номер один!

Величайшее сокровище будет его!

И вот, перепрыгнув через могилу богатого и мудрого Ипхатуту, Ястреб предстал перед шкатулкой, инкрустированной самыми невероятными драгоценными камнями.

Дрожащей рукой он потянул за крышку, открыл ее и… Увидел записку, написанную до боли знакомым почерком:

Ястреб захлопнул шкатулку.

— Опять опередила! — Воскликнул он, сотрясая своим голосом древние стены. Затем рассмеялся и добавил: — мое ж ты сокровище!

Когда Астроном посмотрел на Нее вчера, то понял, почему иногда говорят, что в человеке скрыта Вселенная. Но объяснить это с рациональной точки зрения он не мог.
Подобные рассуждения всегда казались Астроному глупыми, излишне пафосными.
Ибо где люди, а где звезды?..
Взять хотя бы Солнце. Площадь его поверхности — 6,07877x10 в восемнадцатой степени квадратов. Чтобы заполнить его поверхность, потребуется 7,15 квинтиллионов людей. Если собрать всех, кто когда-либо жил на Земле (≈117 млрд), понадобится 61 миллион таких популяций.
И речь не о самом крупном небесном светиле. Что уж говорить о красных гигантах!..
Астроном сидел в уютной обсерватории и заваривал кофе, купленный в ближайшей деревушке. После переезда из города год назад он катался туда каждую неделю. Перед тем как забрать продукты, он рассказывал девушке за прилавком о звездах. Она же — единственный его собеседник — слушала с улыбкой, но ничего не отвечала. Кроме: «Не забудьте сдачу».
Расстояние от обсерватории до магазина — десять километров. Чтобы преодолеть его на автомобиле, нужно десять минут. Расстояние до ближайшей звезды галактики Альфа Центавра — 4.2465 световых лет. Чтобы добраться туда на машине со скоростью 60 км/ч, нужно прожить 850 человеческих жизней (если усреднять их до 90 лет).
Несоизмеримо.
Абсурдно.
Далеко…
Так почему вчера он всю дорогу домой думал о том, что эта продавщица — целый Мир? Астроном стучал ладонями по рулю, не в силах справиться с бурным потоком нелогичных ассоциаций.
Каждую секунду Вселенная расширяется на 73,8 км/с на мегапарсек пространства. А девушка за минуту расширила его взгляд на жизнь, да так сильно, что теперь он прибегал к сравнениям, за которые его следовало бы исключить из числа ученых.
Астроном прокручивал в голове эпизод вчерашнего дня.
После того как он сложил в пакет кофе с печеньем и высказался о наблюдениях за массовой миграцией звезд в галактике Андромеда, девушка попросила его подождать. Она юркнула в подсобку, а затем вышла с учебником астрономии для начинающих.
— Понимаете, — сказала она. — Мне так интересно то, о чем вы рассказываете… — Она смущенно улыбнулась. — Но я совершенно ничего не понимаю! Я люблю смотреть на звезды, но они кажутся мне маленькими светлячками. Я купила эту книгу, чтобы хотя бы отчасти смотреть на мир так, как смотрите вы.
Он вернулся в обсерваторию, сел на твердую табуретку, прислонился глазом к окуляру телескопа… И понял, что не может сфокусироваться. Казалось, звезд больше не существует. На их месте висят светлячки.
Астроном не спал всю ночь. Впервые за многие годы он ощутил время не как физическую величину, а как вечность, измеряемую биением сердца.
На следующий день, вопреки привычному графику, он снова отправился в деревню. Он думал о словах, которые хотел бы сказать. О том, что ему тоже хотелось бы увидеть мир ее глазами. Пусть это и странно, наивно, по-детски.
Она увидела его в окно, помахала и улыбнулась. Свету Бетельгейзе потребовалось бы 548 лет, чтобы долететь до его глаз. Ее улыбка долетела до его сердца за мгновение.
Он никак не мог зайти внутрь. Стоял возле машины, мялся, как ребенок.
Тогда она вышла сама.
— Здравствуйте.
— Вы за кофе?
Всё, что он хотел сказать, застряло в горле, как реликтовое излучение. Всё, что он чувствовал, превратилось в темную материю.
— Да… Я… Я хотел бы купить кофе…
Ее рассмешило его смущение. Глаза блеснули вспышками сверхновых.
Если ты — целая вселенная, думал он, следовательно, и я тоже? А значит, между нами миллиарды миллиардов световых лет. Способны ли мы понять друг друга? Он начал искать какое-нибудь подтверждение своим чувствам.
В конце концов, если говорить не о масштабах, а о количествах, то в человеческом теле элементарных частиц примерно в 335 тысяч раз больше, чем звезд, а значит…
Прерывая поток мыслей, она взяла его за руку.
Он поднял взгляд.
И тогда, где-то в глубине его, случился Большой взрыв. Родилась Вселенная. И все его мысли утонули в бесконечности.

Синоптики обещали пасмурный день, а на деле по крышам и асфальту с самого утра лупило солнце. Хоть блеклое и… картонное, что ли. Ненастоящее. Пародия на звезду. Выглядывало, точно крыса из мусорника – делало вид, что символизирует радость. Повод для радости-то был, чего греха таить. Но он не сопровождался улыбками и веселыми сторис о “солнечном настроении”.

В то воскресенье, ровно неделю назад, прекратились убийства. Мы встретили первый за полтора месяца рассвет без звонков в полицейский участок о найденном трупе без рук. Тогда же началась рабочая смена без наших звонков родственникам: родителям, детям, бабушкам. “Здравствуйте, такой-то такой-то – знаете? – Да, он наш тот-то, тот-то. – Хорошо. Точнее… Извините, у нас печальные новости…” Боже, от алкоголизма меня отделял сущий пустяк: официальный диагноз с подписью доктора. В остальном я, считай, женился на фляге. Мой третий брак с повышенным градусом эмоций.

Теперь-то город (может, и преждевременно) вздохнул с облегчением. Без празднеств, конечно, но и без страха не дожить до завтра. Так: поцеловали друг друга в лобик, ляпнули пару дежурных фраз, вроде: “Фух, ну слава Богу” – и легли спать.

Но я – нет. Я не вздыхал. И не спал. Это невозможно – после всего, что отпечаталось на сетчатке моих глаз. Даже так: на решетке. Грубой, но надежной. Средневековой. Такой, что не выпустит из мозга жуткие и кровавые образы, увиденные во время расследования. Насильно удержит. Понимаете? За моими зрачками – темница.

А еще весной я считал себя бывалым копом.

Все меняется по щелчку.

***

Сегодня я брел среди уродливых деревьев, надеясь наконец-то найти ответы. Их, в общем-то, осталось не много. По сути, я просто хотел увидеть лицо этой сволочи. Узнать, почему он прекратил совершать свои зверства. Не любопытства ради. Мое желание – оно напоминало зуб мудрости, последний, после мучительно удаленных трех: сейчас не болит, но через год обязательно воспалится, и придется думать только о нем, и жалеть, что не избавился вместе с остальными. Такие вот у меня ассоциации. Гнилые части тела. К слову, была у меня еще одна цель: выяснить, что он делал с руками жертв. Где прятал? Какое соорудил хранилище? Для каких ритуалов использовал?

О лесе, в которой меня занесла нелегкая, стоит сказать отдельно. Еще во время первой поисковой операции я поймал себя на мысли, что здесь пахнет злом. И звучит тоже. Прислушайтесь и вы: каждый сверчок – то исчадие ада; каждый шелест – обнажаемая сталь. А совы – то предводители армии бесов. Имени Млах я еще не знал, зато наелся досыта местных легенд. О ведьмах, о проклятиях; о том, что Бог, создавая Землю, моргнул, – и так и возникла наша зеленая достопримечательность. Из всех страшилок я верил в одну: о том, что всякий надравшийся в хлам пьянчуга может отсюда никогда не выйти. Но здесь нет никакой мистики – лишь естественный отбор. Странно, правда? Даже в слове «отбор» есть слабо заметная тень от рук. Или это мой мозг настолько однобоко скрючен?

Крючился он постепенно. И не только у меня. Первое убийство вызвало шок: после трех дней поисков мы нашли тело пропавшей молодой официантки – недалеко от того места, где я стоял сейчас. Прислоненная к камню, она как будто отдыхала, глядя мертвыми глазами сквозь непробиваемую листву. Руки ей отрезали, пока она была жива – грубым и, судя по отчету судмедэксперта, ржавым клинком. Теряя кровь, девушка медленно умирала, а веревку, которой ее привязали к камню, напоследок забрали с собой.

Десятое убийство (пенсионер, резвый мужичок, с которым я пару раз болтал о политике в баре “Подкова”) породило настоящую истерию. А на двадцатом люди, хоть и спрятались по домам, успели… нет, не привыкнуть. Скорее, смириться. С тем, что мир не соответствует их фантазиям. Что планета наша – не глазастая мультяшка на обложке детского атласа. Нечто другое.

Как вы, возможно, догадались, все сорок восемь убийств объединяло одно: жертв лишали рук. Причем делалось разными способами. Некоторые несчастные уходили из жизни до того, как наставал черед второй руки. Их кромсали в разных частях, а затем отдирали от тела. Слоно дрын – от сухого дерева.

Я остановился и облокотился о ближайшее дерево. Меня мутило. От воспоминаний. От алкоголя. От себя. От того, во что я превратился за эти недели. Я отдал душу этому делу, и мне ее не вернули обратно. Я – не человек, а оболочка человека. Я – не дерево, а кора его; пригодная только для розжига костра. Сжечь меня к чертовой матери, да и конец.

Ладно. Слушайте дальше.

Расследование шло по всем процедурам. Еще бы: его возглавлял ваш покорный слуга, будучи в расцвете сил. В детали углубляться не буду. И имя преступника тоже писать не стану (я выяснил его на четвертой неделе). Ибо оно должно кануть в Лету. Подобно пыли, что оседает на старом кресле; прочь – в свалку истории. Скажу только, что пресса окрестила его “Ручным убийцей”. Прозвище тупое, согласен. Но кое-кто в этом каламбуре углядел истину: пусть, мол, для нас маньяк неуловим (даже после установления личности), но для темных сил он – ручная собачонка. А я каждую секунду только и думал о том, что хочу убить его собственными… Да, черт возьми, руками.

Я поговорил со старенькими учителями, когда-то работавшими в его школе. Выяснил, что могло стать “вдохновением” для его варварского фетиша. Тут все по классике: трудное детство. За малейшую оплошность: за двойку, за грязную обувь – обещал “оторвать ему руки”. И действительно дергал их, так сильно, что мальчика каждый месяц приводили в медпункт с вывихнутыми плечами. А мать смеялась, глядя на сына сквозь мутную бутылку.

И не спрашивайте, куда смотрели соцслужбы. Разве сейчас, пятьдесят лет спустя, до этого докопаешься?

Все это, конечно, не оправдывает монстра, в которое он обратился.

– Ты видишь небо? – Спросил у меня коллега, когда мы стояли над восемнадцатой жертвой. Ее уже упаковывали в черный пакет.

– Да, – ответил я.

– Я тоже. Всего-навсего небо. Раньше я думал, что там небеса.

Тогда мне еще было, с кем поговорить. Потом я отвернулся от всех.

***

Я шел по лесу, и никак не мог отмахнуться от фраз про руки. Вы их знаете: “Я без телефона как без рук”, “У этого айтишника руки-крюки”, “Держи себя в руках”, “Руки за голову” (последнее – это профессиональное, ладно, Бог с ним). Они летели мне в голову, точно комары. Помню громкий скандал, когда местная студия запустила в эфир документальную передачу о Венере Милосской. Не со зла – просто редактор “не подумал”. Но попробуйте объяснить это родственникам погибших, что Древняя Греция ни в чем не виновата.

Темнело. Под моими ногами хрустели палки. Лес все менее походил на пристанище, и все больше – на западню. Мне он таким не нравился. Пора было возвращаться домой, чтобы влететь лбом в спинку дивана, и отключиться. Я уже развернулся, решив прийти сюда завтра пораньше, как вдруг увидел неподалеку нечто белесое. С расстояния невозможно было разобрать, что это; но я боялся, что и так знаю.

Я медленно подошел.

… и меня пробил холодный озноб.

В траве лежала рука официантки. В коротком, до локтя, рукаве бежевой блузки.

Я сел на корточки. Тут же – слегка отпрянул из-за скользкой живности, копошащейся на месте разреза. Вот я и нашел то, что искал. Пока только первую, так сказать, часть. Но, что-то мне подсказывало, еще не вечер (хотя, так-то, вечер). И другие открытия не за горами.

Эх, девчонка! А ведь эта рука могла бы сейчас ласкать какого-нибудь счастливчика. А ведь эти пальцы могли бы…

Постойте.

Почему я не придал этому значения?

Я нахмурился.

Посиневшие пальцы были сжаты в кулаке, и только указательный, словно играя свою роль, куда-то указывал. Я мысленно проследил за его направлением. Встал, сделал несколько шагов в сторону, и под редкой листвой обнаружил вторую руку молодой девушки.

Я громко выдохнул. Достал пахнущую спиртом салфетку и вытер лоб. Итак, первая рука привела меня ко второй. А палец второй также указывал путь в темноту леса.

Зачем убийца сложил свои “трофеи” таким образом? Какую цель преследовал? Неужели, это – какая-то игра?

И тут же – роковая мысль: “А что, если это не он?” Но если не он, то кто?

Мои губы дернулись в нервной ухмылке.

Млах.

***

Оказалось, у Ручного маньяка была семья. Жена – старше его на пятнадцать лет – спилась и закончила дни в хосписе. А дочь, по счастью, выросла и даже сумела ассимилироваться в цивилизованном мире. Мы ее нашли. Тридцатилетняя Жасмин, потрясающей красоты девушка, вспоминала об отце без презрения и страха, но с неохотой. Сказала, что не знает, как его найти, да и общались с ним последний раз лет десять назад.

Зато поведала, что он всегда бредил лесом.

– Под лесом тем, – произнесла Жасмин, и глаза ее закатились, словно перед эпилептическим припадком, а голос изменился, и стал рычанием, – спит Млах, исполин с клыком-скалой, что выглядывает на северо-востоке, и деревья – то щетина его, а земля под ними – то плоть его, умерщвленная Матерь-Земля. И всяк, кто ступает в лес, ступает по нему, и злит и раздражает Млаха, и становится во власти его.

Когда Жасмин закончила говорить, наваждение исчезло, и ее голос и стал прежним.

На следующий день она исчезла.

А через день мы обнаружили ее труп на заправке. Без рук. Последний труп Ручного маньяка.

В тот момент что-то внутри меня перещелкнуло. Мой мозг отказался видеть ее мертвой. Я вспоминал ее мраморную кожу, ее грустную улыбку, ее божественный взгляд. Она и была настоящей Венерой. Ее отец совершил не просто убийство, но – акт вандализма. Осквернения святыни.

Не подумайте, я не влюбился в Жасмин. Просто чувства уже были на пределе. Оголенные провода, на которые одна за другой падали капли крови.

***

Последовав к высокому дубу, на который указывал палец официантки, я нашел рядом с ним левую руку второй жертвы – женщины за пятьдесят, чью личность мы так и не установили (вероятно, туристки). Через полминуты – правую. Так я направлялся по тропе, будто выложенной дьяволом, а одеревеневшие пальцы мертвых людей служили мне указателями. Я практически ничего не видел; лишь фонарик освещал мне дорогу.

Что за Млах, о котором говорила Жасмин, я так и не понял. Не то монстр, не то злой дух, не то мифическое создание; а наверное – что-то, чего мой мозг не способен понять и вообразить. Наши предки обожали приносить жертвы богам. И вот эта хренотень, что жертва – это благо, осталась в нашей крови, в ДНК, в нашей сущности. Раньше приносили в жертву других, теперь – приносят себя. Считают себя героями. А по факту – с чего мы нахрен решили, что богам это нужно? Что, если испокон веков их бесил каждый умерщвленный в их честь баран? Что, если человечество пришло туда, куда пришло, потому что они мстят за любовь к кровавому почитанию?

Наш мир – под гневом богов.

Наш лес – под гневом Млаха.

Спустя час скитаний, воспоминаний, крови, ошметков, пальцев и паранойи, я понял, что смотрю на конечность предпоследней жертвы. Это была мощная левая рука сорокалетнего строителя-мигранта. Черный палец указывал вперед.

Туда, где в ворохе корневищ, лежал труп Ручного маньяка.

Задушенного оторванными руками собственной дочери.

Женя написал:

Никита ответил:

Никита положил телефон на тумбочку и потянулся. Вентилятор приятно обдувал его лицо, а простыня на кровати превратилась в зыбучие пески, из которых было невозможно выбраться.

Никита так и подумал: пока не могу. Я, в конце концов, живой человек. И поставил таймер на пять минут поваляться.

Спустя полчаса Женя написал:

Никита спросонья не понял, кто ему пишет, и ответил:

Никита встал, прошел на кухню, сделал кофе и, включив «Ютуб», сел за стол. Он захлебывался от смеха, глядя какой-то стендап, а в правом нижнем углу всплывали сообщения от Жени:

Что за бред! — подумал Никита. Зачем на меня давить? Вечно он драматизирует!

Никита принял душ, вытерся сухими штанами, написал Жене:

в ответ на сорок сообщений о жаре, и оделся.

— написал Женя и потом добавил:

На улице Никите в лицо прямо с кулака ударил горячий воздух. Он постоял, раздумывая, правильно ли сделал, что надел черную футболку, а не белую, все-таки белая лучше отталкивает свет… но возвращаться не стал. Решил по пути зайти в торговый центр, все равно новая футболка нужна.

А Женя ничего, подождет. Поистерит, конечно, но подождет.

Оперативная память телефона Никиты уже плохо справлялась с водопадом сообщений от лучшего друга, и он поставил его на «Мьют».

Через пару-тройку часов, когда Никита все-таки прибыл на место встречи в новой футболке, то обнаружил толпу людей. Они что-то нервно обсуждали.

— Что случилось? — спросил Никита у какого-то мужика с прыщом.

— Да тут парень какой-то стоял, — ответил мужик с прыщом.

— А, это, наверное, друг мой, Женька! — обрадовался Никита. — Ну так и что?

Никита подошел к мокрому пятну на асфальте, посредине которого лежал телефон Жени.

— Он расплавился.

Никита вздохнул и подумал: «Все-таки он мастер драматизировать…»

Вдруг ему позвонила его девушка.

— Мы вечером встречаемся, всё по плану? — спросила она.

— Конечно! — ответил Никита. — Буду как штык.

Мы живем на Нереиде (когда-то эту планету называли K2-18b) в созвездии Льва уже тысячу лет. Точнее, я-то живу там двадцать с лишним, а вот наш род «вторых людей» — тысячу.

Все началось с первых поселенцев, которых отправили сюда осваивать новые недры, однако вскоре контакты с Землей оборвались, финансирование свернули и все в таком духе. Так, во всяком случае, рассказывают в наших горе-школах, которые, конечно же, не чета Земным.

Я ненавижу Нереиду. А еще больше я ненавижу «вторых людей». Я смотрю в окно и вижу первобытную дикость. Мы потеряли облик благородных предков. На Нереиде царит культ гедонизма, разум здесь не ценится, три класса образования (да и те воспринимаются как пережиток) — и вперед, предавайтесь животным инстинктам.

Ожиревшие и озверевшие люди, не способные связать двух слов, участвуют в бесконечных оргиях, разборках и примитивных игрищах. Другие ударились в заново созданные религии, избавляя себя от необходимости думать головой, анализировать, включать рациональное мышление.

Здесь никогда не слышали слова «закон». Политики поддаются интуиции, а интуицию им диктует алкоголь, созданный на основе местных токсичных растений. А еще гадалки… Магические ритуалы, беготня по лесу с животными!.. Я слышал, где-то дошло до жертвоприношений.

От моих предков землян мне достались книги. Труды ученых, где в каждой букве сквозит Знание и Ум. С детства я штудировал их, мало что понимая, в то время как мои «одноклассники» и «друзья» гоготали, останавливаясь в развитии лет в шесть.

Я никогда не буду своим на Нереиде.

Я мечтаю попасть на Землю.

И скоро моя мечта исполнится.

***

Ангар с космолетом, что привел Вторых людей на Нереиду, особо не охранялся. Никому из моих современников не пришло бы и в голову (точнее, в то, что от нее осталось) являться сюда. Чтобы что? — спросят они. В чем радость этого жестяного корыта? Я уж молчу о том, что они вряд ли бы додумались нажать на кнопку взлета.

Я же потратил годы на изучение доставшейся мне документации. Судя по всему, моим пра-пра-прадедом был главный инженер и начальник экспедиции… О, это были мои лучшие часы, проведенные на Нереиде! Таблицы, схемы, формулы, они ласкали мой череп изнутри, они целовали мой мозг, и я чувствовал себя настоящим Человеком. С большой буквы.

Самое главное: у космолета была полностью автоматизированная программа на возвращение Домой, для которой не требовался полноценный экипаж. И я понял, как ее активировать.

Я собрал книги и минимальный объем вещей, и проник на борт. Первые несколько дней я занимался тем, что изучал системы на «натуре». В конце концов мне удалось завести корабль. Но не криокамеры, они окончательно вышли из строя. А это значит, что мне придется лететь без заморозки. Путь на Землю займет многие годы, я прибуду туда стариком, но великая цель того стоит. Отступаться я не намерен: хотя бы на заре жизни я соприкоснусь с торжеством Разума.

Я встречусь с настоящими Homo Sapiens, а не с этими пародиями.

Я не помахал Нереиде на прощание.

Я на нее даже не обернулся.

***

Чтобы не забыть язык, я продолжал читать книги. Также я изучал информацию, загруженную в бортовой компьютер. Меня завораживал уровень науки, к которому пришли Земляне в последние годы, перед тем, как отправить экспедицию на Нереиду.

С тем же компьютером я вел беседы вслух. Он показался мне более человечным, чем все мои школьные учителя вместе взятые. Моя речь не атрофировалась, а нейрометаболические инъекции в лабораторном отсеке не позволяли мне умереть от голода и жажды. Да, я забыл вкус пищи. Но у меня была иная пища — для ума. А это много ценнее.

Большую часть времени я просто смотрел в иллюминатор. На звезды, на черную бесконечность космоса. Пару лет назад я начал получать сигналы с Земли, и это были самые волнительные моменты в моей жизни!.. Впрочем, я не понимал их хитроумный шифр, да и компьютер, видимо, уже устаревший, не справлялся. То были коды истинной Математики.

А сегодня я наконец-то увидел саму Землю…

Какую радость я испытал, подлетая к ней! Я прыгал от радости, я хватался за голову, я рвал на себе седые волосы, я возвращался на Родину!

И вот настал долгожданный момент…

… и прибытие не совпало с моими ожиданиями. Стоило мне войти в атмосферу, как мой космолет окружили летательные аппараты. Слишком маленькие, чтобы в них сидел человек. Они облепили корпус, и я потерял управление.

Мы полетели на планету. Она сильно отличалась от тех изображений, что я разглядывал на мониторах дни напролет. Вместо небоскребов в чудесных городах я видел сплошные леса. Но что-то с ними было не так. Слишком они были… правильными. Однородные массивы деревьев, похожих как близнецы, расчерченные идеально прямыми просеками. Никакого хаоса дикой природы, только геометрический порядок. Ни птиц в небе, ни зверей на земле – лишь тишина, нарушаемая гудением моих «провожатых».

То тут, то там торчали гигантские устройства, назначения которых я не понимал. Одни напоминали иглы, вонзенные в землю, от которых к небу тянулись мерцающие синие лучи энергии. Другие походили на черные зеркальные купола, размером с небольшой город. Ни движения, ни признаков жизни – лишь машины, обслуживающие машины.

Вдруг мой компьютер подал голос:

«Чужак».

Поначалу я растерялся. Голос?.. Затем до меня дошло: кто-то взломал систему! Кто-то здешний! Я воодушевился и закричал:

«Земляне! Я прибыл с Нереиды!»

Компьютер не ответил.

Космолет сделал крутой поворот, и через пару минут мне открылась ужасающая картина. Мы летели над стеклянным куполом. Внутри я видел бесчисленное количество животных: сквозь динамики я слышал их крики. К ним были прикреплены всевозможные датчики. Сцены менялись: вот стадо оленей, обглоданное до скелетов роем металлической саранчи, которые тут же собирали кости в аккуратные штабеля. Вот группа шимпанзе в намордниках и с закрепленными на черепах шлемами, безучастно выполняющая какие-то задачи. Вот огромный аквариум, где акулы с вживленными в глаза камерами пожирали друг друга.

«Вы что делаете?!» — закричал я. «Зачем?!»

Земля превратилась в огромную лабораторию, исследовательский центр, а природа исполняла роль подопытного кролика. И не только кролика. И всех остальных представителей жизни. Возможно, даже людей.

Тогда меня посетила чудовищная догадка.

Как и предсказывали предки, планету захватил искусственный разум. То, что начиналось как благо, с нейросетей, что делали красивые картинки, уничтожило людей и взяло власть в свои программные клешни.

В леденящем отчаянии я высказал это предположение вслух и предложил машинам убить меня, потому что смысла жить я больше не видел. Каково же было мое удивление, когда компьютерный голос ответил:

«Твои догадки ошибочны. Твоя просьба о смерти отвергнута».

Космолет приступил к снижению, когда мы подлетели к невероятно огромному железному строению, без единого намека на украшательства. Оно напоминало кристалл, выросший из скалы, – угловатый, темно-серый, лишенный окон. Вокруг били электрические разряды, с шипением ударяя в исполинские громоотводы. В крыше здания открылся люк, и космолет приземлился внутри.

Дверь открылась.

Я вышел из корабля, что последние десятки лет был моим домом. И увидел то, что стало домом для… для…

Я выдохнул.

Передо мной простирался колоссальный зал, уходящий вдаль и ввысь дальше, чем хватало глаз. Его заполняли миллионы прозрачных резервуаров, стоящих в строгом порядке, как солдаты на плацу. В каждом – зеленоватая, слабо пульсирующая светом жидкость.

И в каждом – человеческие головы с открытыми, невидящими глазами.

Кожа на них была бледной, почти восковой. К основаниям черепов, в спинной мозг, в виски и глазные яблоки были вживлены пучки тончайших проводов и трубочек, похожих на серебристых паразитов. Некоторые головы были старыми, с морщинами и седыми волосами, другие – молодыми. На головах виднелись шрамы от давних операций. Воздух был стерильно холодным и пахнул озоном и чем-то химически-сладким. Тишину нарушало лишь слабое бульканье жидкости в резервуарах и гул невидимых систем жизнеобеспечения. Казалось, они все смотрят сквозь меня, в какую-то бездну данных.

Робот на колесиках подкатил мне резервуар с головой старика. Рот его шевелился, но металлические голос звучал в бесконечных динамиках вокруг.

— Чужак. Проект «Нереида» отправлен в архив. Мы в нём более не нуждаемся.

— «Мы»... Мы — это кто?

— Земляне.

Земляне!

Я оглядел головы. Не так я представлял себе свою родню.

— Вас не поработили компьютеры, — сказал я.

Голова моргнула в подтверждение моих слов.

— Поработили бы, если бы мы их не опередили. Верх над искусственным интеллектом может взять лишь интеллект абсолютный.

— Вы лишили себя тел…

— Эволюция даровала человеку мозг. Она оставила его без шерсти. Без хвоста. Без пальцев на ногах. Без аппендикса. Мы ее ускорили.

— Вы издеваетесь над природой!..

— Мы ее исследуем.

— Вы нарушили ее законы!

— Мы обрели бессмертие.

— Вы стали жестокими.

— Жестокость — оценочная категория.

— Вы… Вы перестали быть людьми, — в отчаянии сказал я.

То, что ответила голова, свело на нет мое желание продолжать диалог. Да и вообще — дышать:

— И что?

Ко мне подлетел дрон и обвил шею тонким тросом с нано-лезвиями. Рот на голове старика снова зашевелился.

— Чужак перестанет быть чужаком. Всё лишнее будет удалено. Сохраниться лишь необходимое. Вечная жизнь разума.

«Вечная жизнь разума…» — повторил я про себя. Сбросив телесные оковы, люди обратились в Абсолютный Ум, обслуживаемый машинами. Ради них я преодолел половину Вселенной, и теперь я не знал, кого мне стоит жалеть. Землян? Нереидцев?

Себя?..

— На Земле давно не было пополнений…

Лезвия начали вгрызаться мне в плоть. Я почувствовал острую боль и тепло крови, стекающей за воротник.

Робот на колесиках подкатил еще один резервуар. На этот раз пустой.

Я улыбнулся. Улыбнулся мысли о том, что не скучаю по Нереиде.

Какая ирония!

— Добро пожаловать домой, — сказал старик.

И лезвия сомкнулись.

Костя был отличным парнем и настоящим гением. Однако у окружающих имелись сомнения по поводу его гениальности. Мы хотим эти сомнения развеять, и для начала расскажем о музыкальных талантах Кости.

Когда родители отдали его в музыкальную школу, они на этом изрядно заработали: коллектив преподавателей скинулся деньгами, лишь бы те забрали вундеркинда обратно. Дело в том, что Костя не играл на контрабасе: посредством контрабаса он виртуозно воевал с ушами педагогов. И раз за разом одерживал победу: уши вяли быстрее, чем розочки с рижского рынка.

Разве это не гениальный способ принести деньги в семью при помощи музыки?

С гитарой Костя тоже был не в ладах. Вернее, на гитаре-то лады имелись, но Костя напрочь их игнорировал. Он изобрел метод игры, при котором проводил наждачной бумагой по струнам. Речь, конечно, о струнах души счастливчиков, которым повезло услышать выступление инкарнации Моцарта. После концерта Кости даже скрип тормозящего поезда казался ангельским пением: окрылял, благословлял и придавал сил.

Всё — ради людей.

Гений!

О тех, у кого плохой слух, говорят: медведь на ухо наступил. Косте он тоже наступил на ухо, только потом поскользнулся и упал. Сверху упало еще четыре жирненьких медведя, каждый из которых накануне сожрал еще по четыре медведя, а те — еще по четыре. И все эти туши свалились аккурат на уши Кости.

Так вот: поскольку медведи — это природа, то и дар Кости — от природы.
Такие рождаются раз в столетие.

А люди не понимают…

Художником Костя также, на первый взгляд, был не очень. Мастерски он рисовал только дырки в бумаге и кривые линии. Да и колористика хромала: во всех работах Кости доминировал красный цвет. То была кровь, текущая из глаз учительницы по ИЗО.

И знаете, что?

Ладно, тут вроде без явных плюсов.
Но послушайте: однажды Костя нарисовал мелом солнышко и случайно призвал Сатану. Изгонять владыку тьмы не пришлось: увидев остальные солнышки на асфальте, тот моментально ретировался и зарекся когда-либо возвращаться на Землю.

Разве не гениальный наш Костя экзорцист?

Посмотрим, как обстояли дела у Кости с поэзией. Прочитав однажды стихи, он понял, что дело это плевое: пишешь себе красивые слова в столбик, да и радуешься. Как утенок.

Для своего друга и коллеги, например, Костя написал поздравительное стихотворение в честь Дня рождения. Приведем здесь отдельные строчки. Те единственные, из-за которых не взрываются мониторы (однако и они могут причинить боль, поэтому читайте на свой страх и риск):

Ваня Ванечка Ванек
Что же ты такой наш негодяй
Веня Воня Вань Венок, —
Получай нагоняй!

Ваня поблагодарил Костю за стихотворение, а затем отменил празднование, прыгнул на велосипед и уехал в санаторий. Говорят, он до сих пор лежит под электрофорезом. Вот так поэзия в прямом смысле слова стала целебной.

И всё — благодаря гению Кости.

Девушке (той самой, чьего портрета испугался житель преисподней) Костя посвятил любовную поэму. Вот — слегка видоизмененная выдержка из оной:

Люблю тебя я,
Ты, что называется, вот такая моя,
Красивая, умная, и платье у тебя есть,
Пойдем есть.

Здесь мы столкнулись с тем редким случаем в биографии Кости, когда в поисках гениальности не нужно выворачивать все наизнанку. Вышеприведенные стихи и так очевидно великолепны. Как ни крути.

Мы бы еще много могли привести аргументов в пользу того, что Костя — гений. Скажем, одна его скульптура напрочь избавила провинциальный город от преступности (как и от людей вообще, все переехали).

Но, пожалуй, нам бы просто хотелось его поблагодарить за то, что продолжает творить несмотря ни на что, и тем самым подавать пример молодым.

Потому что главное — это вера в себя, собственные силы и таланты.

А люди — они никогда не поймут настоящего гения.

Вот, как он себе это представлял:

Когда прозвенел звонок на большую перемену, Ваня медленно, с безучастным лицом, встал. Под восхищёнными взглядами одноклассников вразвалочку отправился к первой парте.

В кабинет зашёл кто-то из старших, наверное, дежурный. Ваня его оттолкнул, чтобы не стоял на пути, и наконец-то приблизился к Марине. Он оперся на парту и заглянул ей в глаза.

С тетрадями в руках из класса выходила учительница:

— Спасибо за урок, Елена Павловна, — бросил ей через плечо Ваня, продолжая смотреть на Марину.

— И тебе, Ванюша! — ответила математичка.

Когда дверь за ней закрылась, он наконец-то сказал Марине:

— Ты мне нравишься.

Ее глаза расширились от восторга.

Ребята зааплодировали.

— Будем встречаться?

Она ничего не ответила: потеряла дар речи.

Но ответа и не требовалось.

Вот, как это вышло с его точки зрения:

Когда прозвенел звонок на большую перемену, Ваня сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Он ничего вокруг себя не слышал и не видел. Класс как будто опустел.

Он встал и быстрым шагом направился к первой парте, то и дело натыкаясь на одноклассников: те будто специально лезли ему под руки.

Наконец Ваня подошел к Марине и заставил себя на нее посмотреть. С тетрадями в руках из класса выходила учительница:

— Попов! Чтобы в следующий раз не забыл дневник!

— Не забуду! — Жестко ответил он.

Затем взял себя в руки и быстро проговорил заученную фразу:

— Привет, Алёна, ты мне очень нравишься, давай встречаться?

Она посмотрела на него злобно. Уничтожающе. Ничего не ответила… Ну и что, что он перепутал имя! Подумаешь! Просто увидел ее соседку по парте, вот и сказал!

— Ну и дура! — бросил он и выбежал из класса, выкрикивая по пути и другие словечки, вроде: «Заучка» и «Ненормальная».

Вот, как это вышло с ее точки зрения:

Когда прозвенел звонок на большую перемену, Марина зачем-то оглянулась на заднюю парту, но затем быстро вернулась к своим вещам и начала готовиться к уроку биологии.

Вдруг перед ней возник Ваня Попов. Весь красный: вылупился на нее и замолчал. Она тоже ничего не говорила: ждала. Он все-таки подошел первый…

С тетрадями в руках из класса выходила учительница:

— Попов! Чтобы в следующий раз не забыл дневник!

Но Ваня ничего ей не ответил. Он опустил взгляд, потом что-то пробубнил себе под нос. Марина ничего не расслышала, кроме имени «Алена», ее соседки. Может, Ваня к ней обращался?

Марина сделала удивленное лицо.

Его лицо тоже изменилось.

Ничего не говоря, он рванул с места, как легкоатлет, и выбежал из класса.

Марина услышала, как весь класс заулюлюкал.

— Прекратите, — тихо сказала она и поняла, что покраснела.

Вот, как это видели их одноклассники:

Когда прозвенел звонок на большую перемену, пришло время узнать, чьи ставки сработают. Кто-то ставил на то, что Ваня не решится подойти к Марине. Кто-то — что он подойдет, но затупит. Кто-то — что Марина в итоге подойдет первой.

Ребята специально не мешали Ване, когда он встал и медленно, пошатываясь, направился к Марине. Они затаили дыхание. Однако Ваня то и дело останавливался, делал шаги назад, в стороны, случайно натыкаясь на одноклассников. Казалось, он ничего перед собой не видел.

И вот настал этот момент: Ваня подошел к первой парте. Никто не слышал, о чем говорили Ваня с Мариной, да и, казалось, не было никакого диалога. В какой-то момент Ваня просто выбежал из класса и умчался по коридору.

В классе разразилась буря аплодисментов и звуков негодования.

Выиграли те, кто ставил на то, что Ваня сделает что-то не так.

Вот, как это видела их учительница:

Когда прозвенел звонок на большую перемену, Елена Павловна доделала дела, собрала тетради с самостоятельными работами и направилась в учительскую. Однако на выходе из класса она увидела презабавную сцену: у первой парты Ваня Попов и Марина Чебошкина смотрели друг на друга, не отрывая глаз.

— Попов, в следующий раз не забудь дневник, — сказала Елена Павловна, чтобы как-то расшевелить мальчика, вывести из ступора. Он ничего не ответил.

В учительской она села за стол, посмотрела в окно: на листья, на ветви, что бились о стекло с легкими порывами ветра. Сама от себя не ожидая, Елена Павловна улыбнулась.

Вот, как это видели их сердца:

— Я тебя не вижу, но чувствую. Меня к тебе тянет.

— И меня к тебе.

— Я стал ближе!

— Я знаю.

— Ой, я не привык так часто биться.

— И я не привыкла.

— Очень-очень быстро.

— Очень-очень…

— Так быстро! Боюсь, я не справлюсь.

— Мы справимся. Дадим себе чуточку больше времени.

Зои бежала по каменному подвалу и мысленно прощалась с жизнью.

На следующей неделе она должна была получить аванс, накопив на первичный взнос за новенькую «Тойоту». Еще через год она бы переехала в собственную квартиру и наконец-то завела бьюти-блог. А там, сойдись звезды, она нашла бы достойного мужчину…

Но звезды не сошлись.

Ни эти, ни какие-либо другие.

Мысли о несбыточном утопали в ее собственных криках.

Хоть Зои и знала: кричать нельзя. Это может стоить той тонкой ниточки надежды, что по-прежнему у нее оставалась. Но что поделать, когда твоя рука сломана и ты видишь собственную кость? Что делать, когда ты спотыкаешься об оторванную гниющую ногу незнакомого человека?

Что делать, когда за твоей спиной раздаются шаги Палача? И скрип топора, что волочится вслед за хозяином?..

Один раз Зои обернулась, и тут же об этом пожалела. Ее дыхание сперло, в глазах потемнело. Именно так она представляла себе маньяка, когда читала заметки в СМИ: об убийствах, о зверствах, о четвертованных трупах.

Огромное туловище в средневековых одеяниях; черный капюшон, под ним — маска с грубыми разрезами для глаз. И бесконечные шрамы на открытых частях тела. В глухих, слабо освещенных свечами коридорах, наполненных звуками капель, стекающих по старым трубам, его силуэт выглядел особенно страшно.

Шаги становились громче. Ближе. Бетонный пол дрожал в такт губам Зои.

Вот уже несколько месяцев Палач терроризировал город. Он черпал вдохновение в Темных веках, упиваясь идеей превратить планету в плаху. Он чувствовал себя божеством, вершителем судеб, судьей и исполнителем приговоров, которые сам же и выносил. Так, по крайней мере, говорили профайлеры (или те, кто ими притворялся).

Шепот же простых людей рисовал более прозаичную и кровавую картину. Палач любил кромсать человеческие тела и получал от этого удовольствие. Делал он это в тайном месте, а останки вывозил на улицы как свершившийся акт «правосудия». Он превращал убийства в шоу, такое же, каким упивались толпы зевак в Средневековье, собираясь на площади и наблюдая за последними вздохами приговоренных к смерти.

Теперь же зритель был только один.

Сам убийца.

Сам Палач.

Зои забежала в очередную комнату из бесконечной череды пустых помещений. Увидела мужчину, что лежал в центре, и из ее глаз хлынули новые потоки слез. Не из жалости к незнакомцу. Просто Зои уже была в этой комнате. Видела мужчину. Видела брызги крови на каменных стенах.

Все повторялось. Она бегала по кругу.

В прошлый раз Зои выбежала и побежала налево. Теперь оставался лишь один путь… Зои толкнула железную дверь напротив. Та оказалась открытой. В глубине комнаты клубилась тьма, и Зои понадеялась, что найдет там выход.

Она ошиблась.

Снова тупик.

Сил бежать дальше не было. Зои не могла дышать. Адреналин все меньше скрывал боль в руке. А она ведь даже не помнила, как ее сломала… Вот — путь домой с работы. А вот — она просыпается в лабиринте заброшенного здания уже с травмой. С того момента она только и делала, что убегала от тяжелых шагов психопата.

Зои увидела дряхлый шкаф в углу. Она залезла внутрь, села и прижала колени к груди. Спряталась, как ребенок. Хотелось отдышаться, прийти в себя, придумать план.

План подготовки к смерти.

Темнота в шкафу обволакивала, подобно щупальцам Кракена. Зои слышала стук собственного сердца. Громкий. Слишком громкий. Что, если и он его услышит?..

Сквозь щель Зои увидела, как в проеме двери появилась фигура.

О, нет! Почему она ее не закрыла?!

Не дыши… Пожалуйста, не дыши…

Скрип топора.

Зловоние смерти.

Палач двигался прямо к ней. Большой, как страх в ее глазах. Потом он вдруг отвернулся.

Зои выдохнула.

… но выдох оказался преждевременным.

Палач бросил топор, схватил шкаф обеими руками, поднял его над головой, и швырнул на пол!

Что за сила у этого монстра?!

Дерево треснуло. Зои вывалилась наружу, ударившись о бетон. Перед глазами поплыли черные пятна. Палач наклонился. Огромная рука вцепилась в ее волосы — рванула вверх. Боль пронзила кожу головы. Зои завизжала. Забилась. Но его хватка была железной.

Палач потащил Зои по коридору. Ноги скользили по чужой крови и кишкам. Где-то рядом волочилось тело мужчины — Палач зашел в комнату напротив, и теперь волок их обоих, словно мешки с мясом.

По пути то и дело попадались трупы оставшихся в лабиринте навсегда. На стенах виднелись следы их отчаянных попыток цепляться за жизнь.

Зои продолжала кричать, она молила Палача сжалиться, хоть и понимала, что толку в этом нет.

Маньяк зашел в какую-то комнату, закрыл за собой дверь и отпустил жертв. Зои посмотрела на своего партнера по несчастью. Поняла, что немного ему завидует: вот бы и ей потерять сознание, забыться…

Затем она оглядела помещение, которое оказалось оружейной. На стенах висели топоры всех размеров и мастей, с рукоятями и лезвиями на любой вкус. Больной вкус.

Не в силах пошевелиться, Зои наблюдала за тем, как Палач выбирает оружие для экзекуции. Сейчас бы вскочить, схватить топор раньше него! Но силы кончились. Максимум, что могла сделать Зои, это толкнуть незнакомца, что лежал рядом без чувств. Может, он еще жив? Может проснется?..

Палач остановил свой выбор на маленьком ржавом топорике, как у индейцев. Он развернулся, и тут Зоя уловила иное движение. Мужчина зашевелился. Он повернул голову и заглянул в ее молящие глаза.

А затем он…

Улыбнулся. И спросил:

— Мы в его логове, да?

Что за вопрос?

Господи, что за вопрос?!

— Хватайте топор! Помогите! — завопила Зои.

Но мужчина лишь следил за тем, как Палач оттаскивает его сторону, кладет голову на плаху. Заносит оружие…

С лица, наверное, симпатичного, даже на пороге смерти не сходила ехидная ухмылка. Сумасшедший, подумала Зои. Еще один псих.

Или сообщник?

Ржавое лезвие мелькнуло под потолком. Зои зажмурилась. Всё, чего ей хотелось, это конца. Быстрого. Безболезненного. Затем она услышала стук. Он означал одно: теперь — ее черед.

Но что-то было не так.

Шаги Палача к ней не приближались. Да и стук показался странным. Раньше Зои никогда не слышала, с каким звуком железо входит в человеческую плоть (или череп). Но явно иначе. Не так глухо, а с треском, хрустом, дьявольским чавканьем.

Она решилась открыть глаза.

Палач заносил топор для повторного удара. Нервно. Дерганно.

А мужчина все улыбался.

Точно псих. Но что случилось? Неужели, маньяк промаза…

Удар!

Топор полетел в шею незнакомца!

И…

И — ничего.

Больше Зои не жмурилась. Она видела, и не могла поверить своим глазам, что мужчина продолжал лежать. Целый. Топор не отсек голову от тела, не раскроил голову надвое.

Чертовщина. Галлюцинации? Фокус?

Нет же, Палач бил со всей своей убийственной силой! Он сделал шаг назад.

— Еще раз попробуешь? — весело спросил мужчина, и у Зои от этих слов побежали мурашки. Добравшись до сломанной руки, эти мурашки вызвали очередной приступ дикой боли, и она скривилась. — Давай же! С третьего раза точно выйдет!

Палач рассвирепел. Он подбежал к мужчине и начал наносить удар за ударом. Мощных, отчаянных. Однако ни единой капли крови не падало с лица странного человека. Он только улыбался и подначивал:

— Попробуй кисть! Она тоньше! Может, сильнее замахнешься? Гречку ел с утра, чемпион? О, а знаешь: попробуй разбежаться!

Слова его чередовались с ревом Палача и глухими, бесполезными стуками топора о тело. С кистью, как и с голенью и черепом ничего не вышло. Мужчина жил, и с каждой секундой становился будто бы еще живее.

Тогда Палач подбежал к стене и схватил самую большую секиру.

Мужчина встал.

— Решил вытащить козырь из рукава? Нефиговый, мне нравится. Давай: у тебя одна попытка. Не получится — и мы поменяемся местами. Угов…

Палач загудел сквозь маску. Его следующий удар должен был снести даже буйвола, слона, любое живое существо.

Но — ничего.

От инерции мужчина только отлетел в сторону, после чего засмеялся и сказал:

— Ладно. Уговор есть уговор. Моя очередь! Кто крайний?

Он игриво огляделся на Зои, затем, махнув рукой, мол, шутки в сторону, он схватил деревянную плаху и что есть силы бросил в голову Палача. Тот потерял равновесие и рухнул на пол вместе с секирой. Мужчина подобрал оружие.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — Сказал он. — У тебя ноль фантазии. Ноль — это кружочек. Просто, судя по всему, ты наглухо тупейший идиот и дебил, я потому и объясняю. А была бы у тебя фантазия, использовал бы, что ли, газ…

После этой речи он взял, и отрубил ногу маньяка. Прям посреди коленной чашечки. А затем швырнул в сторону и повернулся к Зои.

— Какая ты, леди, красивая! Но с рукой надо что-то делать. Что-то типа вправить кость, я не знаю… Пойдем найдем выход и вызовем полицию. И скорую.

Впрочем, Зоя не слышала этих слов.

Теперь они утопали в ином крике.

В крике Палача.

***

Зои сидела на траве. Человек, который только что пережил сотню ударов топора, стоял рядом. Зои думала, что она спит. Потом передумала. Говорят, если себя ущипнуть, то можно проснуться. Что ж: у нее открытый перелом, кажется, это сильнее, чем щипок.

Осознав, что находится в реальности, она почему-то смирилась. Ей хотелось выпить вонючего растворимого кофе, намешать десять ложек, и глотнуть от души.

— Вы кто? — спросила она шепотом.

— А? Я? — Мужчина убрал мобильный телефон (только здесь начала ловить связь) и уставился на старый склад, из которого они вышли пару минут назад.

— Вы!

— Ну… Я — Кожа.

— Кожа?

— Это не имя, а прозвище. Уточняю на всякий случай, чтоб вы не подумали, что у моих родителей был фетиш или чувство юмора дикобраза. Просто у меня непробиваемая кожа, вот и всё. Разрезать ее нельзя, отрубить палец не выйдет. Даже мизинец. — Он продемонстрировал мизинец, а затем еще один. Было у него их на руках, как у любого нормального человека, ровно два. — Потому-то меня к таким ребятам, как наш дорогой друг Палач, и отправляют.

Зои не могла сосредоточиться. Всё, на что был способен ее мозг, это уточняющие вопросы. Почему дикобраз? А средний палец отрубить можно? Только не показывайте. Что за нахрен творится?

— Кто отправляет? — спросила она вслух.

— Сизые тюльпаны.

Мужчина закатал рукав и продемонстрировал на запястье красную татуировку в форме цветка.

— Он же не сизый, — тупо сказала Зои.

— А. Верно! Понимаете, мне чернилами ее несколько часов пытались выбить, не удалось. Пришлось выжигать. Ну, я-то не против. Мне любопытно почувствовать боль. Не часто приходится.

Зои кивнула с видом знатока. Как просто притворяться умным, когда ни черта не понимаешь! Одно из приоритетных умений современного человека.

— Кто такие Сизые тюльпаны?

— Слушайте, вы явно не в себе, поэтому давайте я кратко.

— Я в себе.

— Нет, не в себе!

— В себе!

— Короче говоря, все эти чудовища (причем не только люди) привыкли, что они все такие безнаказанные и всё такое. А Сизые тюльпаны доказывают им, что это не так. Злодеям, знаете ли, очень не нравится с нами играть!

Перед глазами Зои темнело.

Наконец-то сознание начинало ее покидать. Словно фильм, который должен был закончиться минут двадцать назад, а у режиссера за пазухой оставались красивые кадры.

Кожа взял ее на руки и так и стоял посреди поля. А она, цепляясь за последние кусочки рассудка, смотрела на звезды. Она улетала в далекие края под тупую и глупую ухмылку человека по прозвищу Кожа. И эти его слова: «Я же говорил, что вы не в себе. Хоть и такая красивая…»

***

В камине горел огонь. Большинство ребят уже разошлись. Кожа отдыхал, потягивая из трубочки невкусный растворимый кофе. Ему понравилась эта идей от девушки, которую он спас.

На базе, как всегда, царило умиротворение.

— Здоров, Кожа! А ты всё с маньяками возишься, да?

Кожа вздрогнул и обернулся.

— О, привет! Вожусь, дорогой, вожусь. А у тебя что?

— Да вот. В особняке на окраине чертовщина какая-то происходит. Нынешний владелец собирает группу экстрасенсов. Думаю вписаться.

— В группу экстрасексов? — Подмигнул Кожа.

— Пожалуйста, больше никогда не шути, ладно?

— Ни за что на свете. Что ж, задача интересная, в твоем стиле, друг. Ну, удачи! А я пойду баиньки. Экстрасекс мне сегодня не светит, так хотя бы, что ли, книжку почитаю.

— И тебе не хворать, — сказал Материал, блеснув татуировкой сизого тюльпана, торчащей из-под косухи.

Он докурил сигаретку, потушил ее о пепельницу и удалился во тьму ночи.

продолжение следует…

Инна ехала по городу на авто и думала о чем-то своем. Зная Инну, скорее всего она разрабатывала план мести. Или вспоминала рецепт шарлотки.

По радио транслировали веселые, танцевальные и жизнерадостные песни про несчастную любовь. Затем бодрый голос ведущего произнес:

— …завтра синоптики обещают ясную и солнечную погоду без осадков. Готовьтесь к прогулкам по городу!

Инна презренно фыркнула.

— Обещать — не значит жениться, — сказала она вслух. — Небось дождь завтра будет.

Радио зашипело, что-то прогавкало, затем ведущий продолжил:

— А те, кто не верит синоптикам, могут оставаться дома. Наше радио всегда с вами!

— Чего им верить-то? — Сказала Инна, проезжая на зеленый свет. — На вере далеко не уедешь, а на сомнении — вполне. Все брешут. Всегда. А когда добавляют к этому «обещаю», значит, брешут вдвойне.

Теперь она проехала на желтый свет, да с такой уверенностью, будто маркой ее машины было «Сомнение», о котором она только что говорила.

Инна переключилась на другую волну, но там снова передавали прогноз погоды. Более писклявый голос затараторил:

— Мы, правда, обещаем, что завтра будет ясная и солнечная погода.

— У меня глаза не колет, — сказала Инна. — А значит, вы говорите неправду. Когда рубишь правду-матку, смотри, чтобы щепки не летели во все стороны.

— Это прям сто процентов будет так, — настаивал писклявый Голос. — Завтра — солнце и ясно.

— Ясно — это мне все с вами. Не верю вам. — Инна им не верила.

Она подъехала к дому, поднялась на этаж, зашла в квартиру. Ей пришло сообщение от пользователя с ником «Синоптики».

«Завтра будет солнечно. Честное слово! Честное пионерское!»

«Вы мне еще пионы подарите, пионеры», — ответила Инна, после чего заблокировала пользователя и включила «Ютуб». Ролик начался с рекламы, в которой люди в очках и отчаянии говорили в камеру:

— Клянемся! Завтра — солнце!

— Отстаньте, ваши обещания — пшик.

Инна выключила компьютер, приняла душ, приготовила ужин и посмотрела в окно. Во дворе светился билборд с надписью «Вот те крест!»

— Перевернутый небось, — сказала Инна и задернула штору.

Во входную дверь начали стучать и кричать в щелку:

— Головой ручаемся! Завтра солнце! Пионы подарим!

— Не ручайтесь тем, чего нет.

Инна надела беруши, удалила приложение с погодой, из которого один за другим сыпались пуш-уведомления, и уснула с улыбкой.

Проснулась под барабанный бой ливня по подоконнику. Инна сделала завтрак, вышла из дома и завела машину.

По радио крутили гробовую тишину.

Только спустя минут десять, когда Инна уже подъезжала к офису, робкий голос произнес:

— Ну завтра точно будет солнечно…

Я стоял посреди улицы. Вокруг царило благополучие, светило солнце. Люди шли по своим делам как ни в чем не бывало: смеялись, шутили, втыкали в смартфоны. Уроды.
Меня затрясло.
Ущипните меня… Пожалуйста, ущипните.
Ко мне подошла девушка с желтыми кудрями.
— Вам чем-нибудь помочь? — спросила она. — У вас всё в порядке?
— Я… я… Всё в порядке… Ущипните…
Девушка не поняла. Ее кудри развевались на ветру.
— Что, простите?
— Ущипните. Ущипните! Ущипните!!!
Я не выдержал. Закричал на всю улицу. Во всю глотку. Я начал орать так, как не орал никто из тех, кто видел меня раньше.
Девушка смотрела с удивлением, а меня разрывало изнутри: это солнце, эти люди, эти бегуны в парке, эти ее отвратительно-желтые кудри, а потом…
… потом я проснулся.
Осмотрел себя, медленно осознавая, что все закончилось. Окончательно в этом убедился, когда поднес к глазам свою черную когтистую лапу.
Фух.
Это была всего лишь реальность…
Я вздохнул и потянулся. Скоро, желтые кудри, мы с тобою встретимся вновь. Только на моих условиях.
С улыбкой на морде я отправился бродить по кроваво-красным коридорам своего родного и такого уютного ночного кошмара.

Я пришел в фитнес-клуб и сообщил на ресепшене, что мне нужно в тренажерный зал. Мне дали ключ от шкафчика в мужской раздевалке.

Сначала я решил зайти в фитнес-бар, купить стаканчик с предтренировочным комплексом, а затем только идти переодеваться.

— Извините, тренажерный зал с другой стороны, — сказал парень на ресепшене. Строго одетый, всегда серьезный, в очках и сильно несимметричными ноздрями.

— Да, знаю, — ответил я, показав большой палец, и удалился.

В фитнес-баре я быстро выпил напиток, заодно купил минералку и протеиновый батончик, и двинулся обратно. Когда проходил мимо ресепшена, тот же парень сказал:

— Я же говорил, что тренажерный зал с другой стороны. А вы не верили.

Странный какой!

На этот раз я ничего отвечать ему не стал, просто кивнул. Вступать в диалог, объяснять, что я заходил в фитнес-бар, мне не хотелось. Уже вырос из того возраста, когда каждому встречному надо что-то доказывать.

Переодевался я с каким-то неприятным осадочком. Нет, каков, все-таки, наглец! Какое ему дело, куда я иду и в каком порядке делаю свои дела? Пусть в свою жизнь сует прыщавый нос с несимметричными ноздрями.

Конечно же, на выходе из раздевалки я наткнулся на него — на ресепшиониста. Он ждал меня. Его глаза сквозь очки смотрели не в мои глаза, а в лоб, будто в третий глаз.

— Вам точно надо в тренажерный зал?

— А куда мне еще, по-вашему, надо? — вопросом ответил я.

— Просто вы сначала пошли в другую сторону.

— Да, мне надо в тренажерный зал. Дайте мне позаниматься.

Сначала я пять минут походил на беговой дорожке (не бегать же на ней, в самом деле), затем сделал тягу на вертикальном блоке, после этого — тягу штанги в наклоне. День спины, короче говоря. Но всё то время, пока я поднимал и опускал железо, я видел, что за стеклянной дверью в качалку стоит ресепшионист.

Не сводит с меня взгляда.

Смотрит.

Пресс я уже делать не стал. Весь боевой настрой снесло, как песчаный дворец — волной.

— Что вам надо? — спросил я, когда выходил.

— Ничего, — ответил ресепшионист. — Хотел убедиться, что вы пришли, чтобы позаниматься на тренажерах, а не для чего-то еще. Люди, которые приходят в тренажерный зал и берут ключик, идут сначала в раздевалку, затем занимаются. Вы же пошли в другую сторону. Это странно.

— Странно — это то, что вы за мной следите! — Взорвался я. Люди на меня обернулись, и я, откашлявшись, зачем-то добавил: — Простите.

— Странно — это то, что вы пошли в другую сторону, — настаивал парень.

— Да елки-палки, мне просто нужно было в фитнес-бар!

— А зачем вы взяли ключик от шкафчика?

Я ничего не ответил. Быстрым шагом отправился в душ, переоделся. Проходя мимо ресепшена, я услышал:

— Выход там.

Я обернулся.

— На всякий случай уточняю, — сказал ресепшионист, не соизволив даже мерзко ухмыльнуться (так бы я, по крайней мере, решил, что он тролль или энергетический вампир). Ввязываться в очередной глупый диалог я уже не стал.

Когда я вернулся домой, то обнаружил, что не могу просто взять и пройти в какую-нибудь комнату. Я слышу в голове дурацкий голос: «Кухня в другой стороне», «Вам разве не надо в туалет?» И перед сном: «Пижама лежит в шкафу, зачем тебе холодильник?» Да, голос уже перешел «на ты».

А потом не только голос, но и сам он, этот выскочка с маленькими глазками, начал являться мне призрачным силуэтом. «Офис через дорогу», говорил он. «Да, но я хотел зайти за кофе…» «Офис там». Я начал сомневаться, стоит ли мне заходить за кофе, стоит ли мне хоть как-то отклоняться от генерального плана.

Шаг влево, шаг вправо, шаг в любую другую сторону начал казаться мне неправильным, чуждым. Только расписание; программа; график. В конце концов я перестал отвлекаться от чего угодно. Делал исключительно то, что запланировал. Импровизация превратилась в центральный грех.

Когда в следующий раз я пришел в тренажерный зал, ровно в три, ровно в среду, и попросил у ресепшиониста ключ, он коротко кивнул. Затем его телефон зазвонил, и он взял трубку.

Этого я перенести не мог.

— Ключик там, — прошипел я сквозь зубы и, поглядывая на часы, задергался от негодования.

Старый волшебник держал в руках Зеленый Гримуар и никак не мог вспомнить, зачем тот ему понадобился.
В конце концов он убрал книгу в стол и начал готовиться к уроку. Щелкнул пальцами, и свечи в люстре вспыхнули синим пламенем вместо черного. Взмахом посоха опустил на парты учебники, что висели открытыми в воздухе.
— Где же мои ученики? — бормотал волшебник. — Урок уже давно должен был начаться… Маленькие негодники.
Он достал из складок мантии почти пустой пузырек с лунным туманом, вылил содержимое в чашу и принялся размешивать серебряной ложечкой, отчего жидкость замерцала маленькими звездочками.
— Нет, право, совсем от рук отбились…
Волшебник передвинул с места на место почему-то надколотый череп забвения и сделал еще много полезных и бесполезных дел, пока взгляд его не упал на Посох Метилокрута.
— Твою ж кочерыжку! — Воскликнул волшебник и хлопнул себя по лбу. — Да я ведь вчера наказал их и превратил в швабры! О, нет, нет, нет… Где же мой…
Он начал лихорадочно носиться по кабинету в поисках необходимого артефакта, то и дело цепляя ногами разбросанные кругом швабры. В один момент зарылся в ящике стола и наконец-то извлек то, что искал.
Где-то в углу загорелись глазницы в надколотом черепе забвения. Старый волшебник держал в руках Зеленый Гримуар и никак не мог вспомнить, зачем тот ему понадобился.
В конце концов он убрал книгу в стол и начал готовиться к уроку. Щелкнул пальцами, и свечи в люстре вспыхнули черным пламенем вместо синего…

Я живу под кроватью. Да, под твоей.

Конечно, ты меня не видел! Или ты девочка? Тогда не видела. Прости, мне эти ваши мальчик-девочка до лампочки. Хоть стрекоза. Будем считать, что ты стрекоза, то бишь она.

Так вот, ты меня не видела, поскольку я чертовски умело прячусь. Я чемпион в этом деле. Мой кодекс — не показываться на глаза. Пусть у тебя их хоть два, хоть сорок два (или сколько там их у стрекоз), ты меня не заметишь.

Тем не менее, ты в курсе, что я под кроватью. Чувствуешь каким-то образом. Уж не знаю, каким. Может, интуиция, поди разбери. Поэтому ты перед сном стараешься не свешивать руку вдоль кровати. Знаешь ведь: могу цапнуть. Зубы у меня острые, а когти еще острее. А если сильно проголодаюсь, то откусить целиком могу, за мной не заржавеет.

Я очень страшный. Ты не подумай, что с тобой тут какой-нибудь пушистик глазастый беседует или кошка. Я сама ночь, сама ярость, сам гнев! Особенно я злюсь потому, что до сих пор тебя не укусил. Но попыток было много.

Вспомни: один раз ты опустила-таки руку. Было дело? Ага! Я таких слюней напускал, мама не горюй. Они там так и засохли, ты ведь под кроватью не моешь. И вдруг — хоп! — убрала руку! За мгновение до того, как ее лишилась.

Или другой случай: услышал я, значит, как у соседей сверху катаются железные шарики. Такой славный звук! Заслушался я его, а как в себя пришел, то понял, что все это время смотрел на твою аппетитную ручонку, да было уже поздно. В следующий миг ты перевернулась на другой бок. Повезло!

Однажды ты всю неделю думала обо мне и специально ложилась подальше от края. Я так на тебя обиделся, что съел твой носок. А? Хочешь знать, где он? Нет, тебе это будет неприятно, просто забудь. Тем более что он был невкусный — пожалуйста, стирай носки чаще.

Нет, как же я все-таки хочу сожрать твой палец!

Ты им так аппетитно включаешь и выключаешь свет, нажимая на белую кнопку. Как она, кстати, работает? Какая-то неведомая магия? Что-то типа мини-солнца? Ох, я ненавижу солнце, оно желтое. Тебя тоже ненавижу, потому что по твоей милости я голодный.

Как-то ты свесила ногу и тут же ее убрала. Это ты зря: ноги я не ем, это противоречит моему кодексу. Что я еще не ем? Да много чего: камни не ем, пуговицы… Ничего не ем, кроме рук, а их ты жадничаешь.

Вспомнил тут этого тупого газонокосильщика в семь утра в субботу… Буквально на прошлой неделе. Я уже обхватил зубами твою кисть, и тут он как зажужжит! Ты вся подскочила, убрала руку, и я прикусил себе язык.

Обиделся на тебя.

Ты злая и жадная стрекоза.

Ладно. Хватит болтовни, иди-ка спать. И забудь все, что только что прочитала. Или прочитал. Надеюсь, сегодня я наконец-то до тебя доберусь… Только, прошу, не мажь руки этим отвратительным кремом, от него воняет.

Спокойной ночи.

Я в восторге от своей татуировки!

Так долго не мог решиться, и вот наконец-то она на моем предплечье. Медитирующий монах символизирует нового меня: спокойного и уравновешенного. Тревожность и вспыльчивость ушли в прошлое.

Я найду себя в созерцании и единении с миром.

Я достигну нирваны…

Главное — не забывать о ежеутренних аффирмациях. Освобождать разум, смотреть с любовью на окружающих и на самого себя.

Конечно, из-за тату были и некоторые неудобства. Например мне запретили две недели принимать ванну и заниматься спортом. Но этот момент я пережил с присущей себе – новому себе – устойчивостью к невзгодам. Хоть и посидел пару раз в пустой ванне.

Дабы закрепить свое обновление, я зажег благовония и сел в позу лотоса. Монах взирал на меня с одобрением. Теперь мы всегда будем вместе: я и его благословение.

Я закрыл глаза. Освободил мысли. Прислушался к дыханию. Так хорошо!..

Я открыл глаза и еще раз посмотрел на монаха. Улыбнулся ему. Провел рукой. Монах не изменился. Он стал частью меня. Я почесал его, и он продолжал смотреть спокойным и мудрым взглядом. Хотя это был всего-навсего рисунок, я чувствовал в нем нечто большее.

Я снова закрыл глаза.

… и снова открыл.

Все же, это рисунок. Его не было на коже, теперь он есть. Я еще раз провел рукой, но монаху хоть бы хны. Даже самую малость не деформировался. Я поерзал на полу и пересел на диван. Если это рисунок, то его можно стереть. Так было всегда. Когда мы в детстве рисовали на ладонях – даже фломастером – то с легкостью затем избавлялись от любой каляки-маляки. А тут нельзя.

Я почесал сильнее. Еще сильнее. Кожа на татуировке покраснела. А монах сохранился! Я почувствовал, что температура в комнате стала выше. Закружилась голова. Почему я не могу его стереть? Да, мне это не надо, я само спокойствие, но я хочу знать, что у меня есть такая опция!

Я стал расчесывать что было сил. На татуировке появились красные ссадины. Кое-где, в частности, вокруг глаз медитирующего лысого человечка, выступили капли крови. Но это не помогло.

Я достал ящик с инструментами и извлек из него наждачную бумагу. Зубы сводило от негодования, предметы мебели вокруг бесили, и я принялся тереть по руке наждачкой. Я злился на монаха, что он, невзирая на мое желание или нежелание, продолжает быть частью меня. А что, если я не хочу? Вчера хотел, сегодня не хочу! Это мое право!

Больно. Жжет!

В голову ударил адреналин. Вся рука в крови, но от рисунка я так и не избавился. Так нечестно. Мне неуютно и некомфортно!

Я отправился на кухню и взял нож. Черт, забыл поточить… Ладно, ничего страшного. Я положил лезвия на руку, зарычал и стал отрезать монаха, словно кожуру на яблоке. Это принесло плоды: мало-помалу рисунок отставал. Когда я положил слой кожи на окровавленный стол, он уставился на меня все с тем же чудовищным, отвратительным благоговением.

Теперь мне перестала нравиться моя рука. Некрасивая, с дыркой. Черт возьми! Какого лешего я вообще позволил себе нанести эту тату? Нужно будет поговорить с мастером. Он должен был меня отговорить. Должен был… А пока: нет уж, эта рука больше не заслуживает быть частью меня.

Я отправился в гараж за топором.

Главное — сохранять спокойствие. А утром не забыть об аффирмациях…

Ты здесь?

Чувствуешь, что есть какая-то связь? Между мной и тобой, между нами обоими и другим человеком, с которым не знакомы ни ты, ни я.

Все связаны.
Всё связано.

Связь может быть прямой, опосредованной, далекой, метафорической, душевной, микроскопической, неочевидной. А может быть такой, что в жизни не догадаешься.

Я стою у воды. Смотрю на противоположный берег: его видно едва-едва. Мерцающие огни, напоминающие звезды. Они тоже связаны: звезды и огни. Наличием фотонов; способностью греть; мечтательными взглядами, направленными на них.

У всего есть точки соприкосновения.

Стоит повернуть голову, взглянуть под другим углом, и вещи, что казались противоположными, становятся родственными. Море. Волны. Глазам кажется, что они омывают берег, душе кажется, что они омывают ее. Плещутся внутри — только и надо, что почувствовать.

Уловить связь.

Ветер знает миллион сказок. Он шепчет их каждый день. Мы не понимаем, ибо не выучили древний его язык. Но ощущаем порой, как что-то пробивается внутрь, бьет по колокольчикам. Это счастливые финалы историй, сочиненных ветром. Как они связаны с этой историей? Я не знаю. Я, честно, не знаю…

Улыбки и воспоминания, музыка и будущее, улыбки и музыка — всё участвует в игре схожести и различий.

На противоположном берегу есть люди. Я их не вижу, но пытаюсь представить. Вообразить их судьбы. Возможно, я случайно попадал в кадр, когда один из них много лет назад фотографировал фонтан. Возможно, кто-то другой смотрит сейчас сюда. Быть может, это она: девушка, чей правнук полетит к далеким звездам, вспоминая о земных огнях, а в ушах его будет играть мелодия, сочиненная моим правнуком.

Та девушка стоит сейчас, и тоже думает о взаимосвязи всего сущего…
Я чувствую смущение.

Знаешь, как это бывает: ты спускаешься по эскалатору в метро, рассматриваешь людей, что поднимаются навстречу. А потом оказывается, что один из них тоже смотрит на тебя, и ты отводишь взгляд. Ты не задумываешься о том, что теперь вы связаны навсегда. Но это так. Вы видели друг друга… теперь вы друг друга видели, и этого уже не изменить.

Там, на берегу, произошло нечто похожее.
Я тоже отвел взгляд.

Действительно ли мои глаза сквозь тысячи метров пересеклись с другими глазами? Я не знаю. Но я чувствую, что да. И я чувствую, что глаза эти были прекрасны.

Работать продавцом в книжном магазине — это как наблюдать за смертельной битвой. В одном углу ринга — фантазия мировых авторов, чьи книги ты читаешь, прячась в тени стеллажей; в другом — самые фантастические посетители, которых нельзя придумать нарочно.

Я стою в отделе классики и поэзии. Ко мне подходят двое: женщина в шубе (я с первой секунды начал про себя называть ее «тетя») и ее дочка лет четырнадцати. Дочка не в шубе, но в мохнатой шапке, которую она не снимает до самого конца, хотя ей явно жарко.

Без здрасьте и до свидания (за это, во всяком случае, спасибо) тетя мне говорит:

— Есть «Ромео и Джульетта»?

— Есть, — отвечаю я. Затем добавляю: — здравствуйте.

— Ага, — говорит тетя. — Покажите.

Я начинаю задавать уточняющие вопросы. Какое издание? На подарок или себе? Мягкая обложка или твердая? В сборнике или нет? Шекспира вокруг стоит много, на любой вкус. Есть, например, кирпич, которым легко можно вырубить неугодного консультанта.

— Нам в школе задали, — объясняет тетя. — Давайте самую дешёвую, да мы пойдём.

— Хорошо. Есть одна с низкой стоимостью.

Нам запрещают говорить слово «цена». «Стоимость» — это ок. «Цена» — нет. А знаете, что еще нам запрещают? Читать. Потому что продавцы должны быть тупыми.

Я нахожу нужный томик и протягиваю покупателям. Тетя стоимостью недовольна, но все-таки открывает на случайной странице. Тут же захлопывает и спрашивает:

— Что это?

— «Ромео и Джульетта»… — краснею я, опасаясь, что всё понял неправильно и дал не ту книгу. Мало ли: ослышался, и ей требовался какой-нибудь «Ведьмак». Была у меня и такая ситуация: человек попросил «Ведьмака», изучил книгу вдоль и поперёк, затем вздохнул и сказал: «Ладно, меня Есенина просили купить, есть у вас?..»

Но вернемся к нашей трагикомедии:

— Нет, подождите, рассказ мне дайте. — Говорит тетя. — «Ромео и Джульетта». Я же попросила.

Ага, вот оно как.

Я начинаю догадываться, что влип не на шутку. У книжных продавцов есть чуйка на подобные истории. Когда ты должен подробно объяснить, почему конкретная книга стоит так дорого. Когда ты должен посоветовать историю, чтоб она прям сто процентов понравилась. И, конечно, когда тебе нужно отыскать роман, которого никогда не существовало. Во что бы то ни стало.

— Это, — говорю я, готовясь к худшему, — пьеса.

И прикрываю глаза.

— А… Пьеса, — бубнит недовольно тетя. — Ну да, вот тут роли написаны. Семья Капулетти… Джульетта вон, смотри. Тебе ж Джульетта надо? — показывает дочке.

Дочка начинает кивать, а затем качать головой, а затем снова кивать и пожимать плечами. Я жду, когда голова ее начнет крутиться вокруг своей оси, как в «Изгоняющем дьявола», но в целом успокаиваюсь: все-таки я подсказал правильно.

— Так это что, пьеса? — финально спрашивает тетя.

— Ну да, пьеса, — говорю я. И черт меня дергает добавить: — Для театра.

Взгляд женщины становится хищным. Она оглядывает меня с ног до головы и прищуривается:

— А если просто почитать?

— Пожалуйста, вот пьеса «Ромео и Джульетта». Ее можно почитать. Ставить по ней спектакль необязательно.

Тетя думает. Придумывает:

— А рассказ есть?

— «Ромео и Джульетта»? — мягко уточняю я.

— Да.

— Нет. «Ромео и Джульетта» — это пьеса. Рассказа «Ромео и Джульетта» не бывает. Произведение «Ромео и Джульетта» было задумано Шекспиром как пьеса.

Я почти шепчу: «Мне очень жаль», но предательская слеза никак не вылезает из моего дергающегося глаза.

— А, — до тети начинает доходить. — Все ясно. Покажите, что еще есть.

Я, конечно, показываю. «Ромео и Джульетта» в разных изданиях, в разных переводах. Щепкина-Куперник, Пастернак. Намекаю, что в конце зала можно отыскать издание и на языке оригинала, но женщина от меня отмахивается. Она сравнивает книги, злобно поглядывая то на дочку, то на меня. Рассуждает, конечно, вслух:

— Ну да… Вот, тут тоже роли расписаны. И здесь. Ромео вот. Джульетта. Все точно так же. Глянь-ка!

Дочка в ответ не подает признаков жизни, но этого от нее и не требуется. Я же стою, улыбаюсь, потому что мимо проходит администратор магазина.

Тетя просит:

— Покажите, какие еще есть варианты.

Я показываю. На обложке написано: «Ромео и Джульетта. Сонеты».

Тётя отвергает книгу резко, словно это и не книга вовсе, а моя надежда получить премию до конца года:

— Мне сонеты «Ромео и Джульетта» не нужны. Мне «Ромео и Джульетта» нужен рассказ. — Она злится и начинает общаться со мной, как с дураком (впрочем, я уже готов поверить, что именно так дела и обстоят). — Сонеты мне не нужны, понимаете? Рассказ есть?

— Нет, рассказа «Ромео и Джульетта» нет. Шекспир был драматургом. Он писал пьесы. Рассказов он не писал. «Ромео и Джульетта» – пьеса. Рассказа нет.

— Я поняла. Слушайте, ну вы в книжном магазине работаете, что-то уже понимаете. Вот скажите: у вас нет, но, может, появится на следующей неделе? Когда привоз? Или, может, в другом каком магазине есть? Подскажите, а? Нам просто надо в школу…

Я искренне хочу помочь, школа есть школа, да и проходящий мимо администратор больше не улыбается в ответ.

— А может, — говорю, — в школе имелось в виду, что это вы должны подготовить рассказ о Ромео и Джульетте?

— Мы? — Тетя снова начинает злиться. — А мы при чем? Мы писатели, что ли?

— Я так, предположил…

— Посмотрите на компьютере, раз сами не помните.

Мы идем к компьютеру. На экране тетя видит те же издания, что я ей показывал. Она собирается выходить искать рассказ «Ромео и Джульетта» по всему городу, потому что «в школе задали», но тут меня осеняет идея:

— Ладно, я вспомнил. Есть у нас рассказ. Правда, в сборнике. Ничего?

— Ну, покажите…

Я приношу ей хрестоматию за 8-й (вроде) класс, где собраны краткие содержания произведений в виде — вы не поверите — прозы.

Тетя рассматривает. Дочка улыбается. Обе забывают о моем существовании. Напоследок тетя кидает:

— Сразу нельзя было?

И удаляется на кассу.

Вот такой вот рассказ.

Вот такая драматургия.

Нет повести абсурднее на свете…

Я голоден. Я жажду испить слабой души. Ищу вслепую. Мчусь сквозь бесконечный, грохочущий мрак.
Обоняние приводит меня к сладкой добыче. Я становлюсь ее частью. Слышу глупые мысли. Предвкушаю, как явится экзорцист. Какому из богов он будет поклоняться? Какую палку будет тыкать мне в лоб?
Я улыбаюсь новым ртом. Оглядываю комнату новыми глазами. Она грязная. Мне нравится. В ней пахнет кровью, плотью и страхом. Мне нравится!
Но почему я уже привязан? Когда они успели?..
Дверь скрипит. Я смотрю на выход из комнаты.
Ко мне приближаются люди. В их руках ножи и вилки.
Они садятся у кровати.
Они облизываются.
Я перестаю улыбаться.

Реальность разваливается на куски. Обои — то кутикулы, что отрывают от пальцев. Потолок — то сверла, что подносят к затылку.
Он бежит. За ним бежит клоун.
— Догоню, догоню, догоню!..
Пол — нагретое докрасна железо. Он чует запах горящей плоти. Страх давит горло. Клоун уже близко… Клоун хочет его убить.
Запах смерти. Ухмылка смерти…
Под руку попадается нож. Он разворачивается. Отвратно размалеванное лицо убийцы приближается к его собственному лицу.
— Догнал, догнал, догнал!..
Он бьет. Выдыхает.
Спасен!..
— Папа? Что ты сделал?..
Он оглядывается. Видит воздушные шары. Видит пронзенный насквозь мир веселого праздника.
Его ноги хлюпают в луже крови аниматора.
Реальность развалилась.
Он слышит детский крик.

Мне выбривали височки, когда я обратил внимание, что на меня смотрит блондин с туповатым лицом.
Он смотрел в свое зеркало, я — в свое. Мы сидели спинами друг к другу, но игра отражений делала свое дело.
Блондин буравил меня взглядом, пока ему делали укладку. Потом он начал ехидно ухмыляться. Я чувствовал себя ужасно. Хотелось, чтобы все это поскорее закончились, и я покинул парикмахерскую, забыв об этом взгляде навсегда.
Но он всё смотрел, а я вжимался в стул, не зная, куда себя деть…
А потом блондин встал и ушел.
И я успокоился.
Было это в тот момент, когда парикмахер перерезал мне горло.

Перед закрытием библиотеки меня почему-то не выгнали, и я оказался запертым среди книг. Думаю, таким образом исполнилось новогоднее желание моей бабули: не зря она жевала горящие бумажки, умоляя высшие силы, чтобы я стал умнее.

Если честно, я не стал умнее, потому что я так и не понял, что мне делать: добрых полчаса я сидел в ночной библиотеке и перебирал варианты действий. Барабанить в стекла? Поджечь тут все? Вышибить дверь? А что? Ноги у меня сильные, колени заряжают маваши, как стальная пружина.

Телефон сел, позвонить в службу спасения или, скажем, бабуле, я не мог. В итоге я принял самое любимое свое решение: ничего не предпринимать.

В воздухе стоял запах старой деревянной мебели и, естественно, книг. Книги эти, блин… Черт меня дернул прийти сюда на экскурсию. Просто она была со скидкой, а я всегда ведусь. Треть цены сбросили, конечно, надо брать! Хоть я не особо чтец, но это уже лирика.

Я подошел к ближайшей полке, взял самый тонкий том и вернулся к столу. Стол освещала ретро-лампа, это на случай, если вас интересует, каким именно образом освещался стол. Я открыл первую страницу, мне сразу стало скучно, но я все-таки прочитал верхнюю строчку. На ней было напечатано мое имя. Ха, умора! Совпадение всем совпадениям. Ну-ка, что же расскажет нам многоуважаемый автор о моем тезке?

А расскажет он…

Постойте-ка.

Многоуважаемый автор писал не о моем тезке. Он писал обо мне! Я обомлел (классный фонетический каламбур, да?) В частности, об одном событии двадцатилетней давности, когда я подошел к однокласснице признаться в любви, а по итогу закинул ей в рюкзак десяток мелков и грязную губку.

Но вот что интересно: на следующей странице было описано, как я не стал закидывать ей в рюкзак мелки, а все-таки признался в любви. И что зараза эта посоветовала мне засунуть любовь себе в ass (так и сказала, потому что имела по английскому пятерку).

Во, дела! Фантастика!

Откуда бы автору знать обо мне такие тонкости? Да еще и альтернативные версии этих тонкостей, которых в реальности-то не происходило.

Я полистал книгу. В ней описывался тот же день, только другие его моменты, а также мои действия в нескольких вариациях. То я в столовой вместо покупки сосиски в тесте опрокинул ведро уборщицы. То домой опоздал, и батя мне намылил шею. То заорал на весь двор какие-то матюки вместо того, чтобы купить хлеб.

Я швырнул книгу в урну и какое-то время сидел думал. Это было больно.

Затем я взял с полки другую книгу. Скажу сразу: другая книга тоже была написана обо мне. Только о другом дне моего прошлого: я тогда уже подрос, учился в университете. Сюжет снова повествовал о том, как я делаю то или это, принимая различные решения в аналогичной ситуации.

Я наглухо углубился в чтение. На некоторых страницах я жалел, что в реальности поступил так, а не иначе, а в других тоже жалел, но не очень сильно.

Я начал брать другие книги, они чередовались, словно игральные карты, я читал и читал, бабуля точно обомлела бы от счастья.

Сколько прошло времени — я не знаю. Но я пробежался глазами по тысячам страниц, не прекращая жалеть о своей бестолковости в детстве и юношестве.

Утро почему-то не наступало. Мне бы домой так-то, в душ, все дела. Еле передвигая ноги, будто старик, я прошел мимо нескольких стеллажей и наткнулся на секцию под названием «Завтра». Взял первую книгу и начал читать о возможных событиях завтрашнего дня. Вот я съел курочку. Вот не съел. Вот я позвонил насчет загранпаспорта. Вот не стал звонить. Вот я это, вот я то…

Книжные полки убегали вперед на многие-многие километры. Что-то мне подсказывало, что для меня в этой библиотеке утро не наступит никогда.

Утро у Пети началось так себе, потому что ему начала хамить его собственная поясница.

«Ты совсем дебил, вот так резко вставать?» — спросила она, когда Петя резко встал. Встал, надо сказать, не с той ноги — нога затекла, словно пот в глаза. В глазах, в свою очередь, потемнело. Как в кинозале. Перед началом сеанса веселого и задорного фильма под названием «Будний день».

«Сама дебил», — ответил Петя пояснице.

«Ты так с девушкой не говори, понял, да», — заступился за поясницу левой локоть и тут же начал стрелять без предупреждения, чертов ковбой.

Никуда деться от этих агрессоров было нельзя, поэтому Петя просто плюнул, благо в данном случае фигурально. Какое-то время все происходило словно в тумане. Вновь себя Петя осознал, когда убирал в коробку тонометр, приговаривая: «Хватит на меня давить!»

Короче говоря, великолепное утро, просто замечательное, самое лучшее утро на свете, которого почему-то нет: выбило пробки. Спасибо, не коленную чашечку.

Когда Петя включил пробку, палец ни с того ни с сего заныл, будто ребенок, впервые пришедший в детский сад. Детский сад, к слову, наблюдался во всем: нервы, безобразники, шалили только держись. Вот только ноги держали плохо, хотелось снова лечь.

Пучок на голове торчал в хрен пойми какую сторону, и даже струя воды не спасла положения. Пришлось психануть, оставить всё как есть и пойти поесть, а то желудок подозрительно давно не болел.

Петина рука машинально пыталась нащупать нож в правом боку, потому что там закололо сразу после умывания. Как это вообще взаимосвязано? — думал Петя.

«Пойду на спорт», — в конце концов решил он. Из-за этого решения он разругался с межреберной невралгией и — вот те раз — шеей. Шея-то всегда была на его стороне, а тут он неудачно повернулся, а она от него и отвернулась.

На работу Петя собирался тихонько. Но все равно разбудил свою девушку хрустом коленей, когда присел на корточки, чтобы подобрать дырявый носок. Девушка начала на него кричать, но все крики заглушались гулом в голове.

Потом Петя съел яйцо всмятку с сосисочкой и все прошло.

Он вошел в пояс астероидов, перешел с автоматического на ручное управление и включил режим максимальной концентрации. В таких ситуациях за каждым неловким движением следует неминуемое столкновение. Радар пестрел враждебными объектами. Он дал крен вправо на 20 градусов. Уклонился! Теперь мертвая петля, пару метров вперед на боковом дрейфе. Началась турбулентность. Его атаковали со всех сторон. Он уходил вниз, делал резкие повороты. Бочка, шандель, иммельман!
Еще два объекта, и наконец ас выбрался из западни!

… довольный собой, он покинул опасную зону возле фотогеничного фонтана. Бесконечные туристы, под чьи объективы он чудом не попал, остались позади.

Учитель снял очки, посмотрел на них издалека, как делают все учителя. Снова надел. Откашлялся. Изучил цифры. «Три землекопа… Три землекопа…» — повторял он, делая в уме какие-то ему одному понятные исчисления. А затем произнес, громко и забористо:
— У Васи было четыре яблока! Три яблока он положил в сумку! Сколько яблок у него осталось в руке?
На него смотрели непонимающе.
Как всегда. Не проходит и дня без непонимающих взглядов. Что ж: на то он и учитель. Как говорила мама, от Бога! Его задача — делать из непонимающих взглядов понимающие. И вот уже сорок лет как он справляется с ней блестяще. Хоть и устает так, что…
— У Васи было четыре!.. Четыре яблока! Три он положил в сумку. Три положил. ТРИ! Сколько осталось в руке? Еще раз: было че-ты-ре…
Вдруг его бессовестно прервали:
— Мужчина, с вас пятьдесят рублей.
— Ах, да, — опомнился учитель. — Простите. Заработался.
Василий Николаевич вручил продавцу купюру и, похрустывая оставшимся в руке яблоком, отправился домой, где его ожидало тысяч восемьсот непроверенных контрольных.

— Я понял, почему мы бесконечно стоим на этом берегу. Почему неотрывно смотрим на корабль. Почему застыли на месте… Я наконец-то понял.
— Опять ты за старое! Таковы законы вселенной, вот и всё! Застыл ты, застыла я, застыли эта рыба и этот корабль. Зачем искать причины очевидного?
— Ты любишь меня?
— Всегда любила и всегда буду, ты же знаешь. Это тоже закон вселенной.
— В таком случае, послушай, что я хочу сказать. Наша жизнь такая, потому что… мы на странице книги.
— О, что-то новенькое…
— Ты никогда не задумывалась, почему вместе с шумом прибоя и криком чаек мы слышим шелест, что доносится с небес? Почему, когда мы говорим, перед нами летают буквы, что повторяют наши слова? Почему…
— Прекрати. Нет, я не задумывалась. Такова природа вещей, и только. Я принимаю это как должное.
— А я считаю, что мы нарисованы. Мы нарисованы, чтобы смотреть на корабль. Чтобы смотреть на небо и на море. Мы нарисованы, чтобы быть друг в друга влюбленными.
— Разве это плохо?
— Нет. Конечно, нет… Но разве тебе не любопытно знать, что происходит на следующей странице?
— Не понимаю. Что такое «следующая страница»?
— Представь, что есть еще один мир, в нем тоже нарисованы мы. Только там мы сели на корабль, и смотрим не на него, а друг на друга…
— Какие глупости! На корабль сесть нельзя, он всегда стоит вдалеке. Мы смотрим на него, зачем нам смотреть друг на друга?
— Тогда представь, что на следующей странице корабль уплыл за горизонт и наступила ночь.
— Ты бредишь. Не бывает ночей. Только день.
— У нас — нет. А там — бывает.
— А потом что? За следующей страницей?
— Другие страницы.
— А за ними?
— Счастливый финал…
— А за ним?
— Я не знаю. Это не укладывается в голове. Быть может, другие книги?
— А если не книги, но нечто совершенно иное? Место, где мгновения меняются мгновениями, и картинка следует за картинкой. Столько всего вокруг!.. Там бы мы не сумели как следует насладиться видом корабля.
— Что бы нам мешало?
— Мы бы бежали. Там бы всё двигалось и всё заканчивалось. Там однажды закончилась бы наша любовь.
— Теперь уже ты говоришь небылицы. Она бы не закончилась никогда.
— Ты первый начал.
— А может, не я? Может, это ты на предыдущей странице сказала, что хочешь поговорить…
— Давай просто смотреть на корабль. Давай помолчим.
— Ты права. Будем смотреть на корабль.
— И любить?
— И любить.
— Хорошо. Даже если страниц бесконечное множество, я рада, что мы живем в самой счастливой.

В холле старого особняка собрались четверо: первый, второй, третья и четвертый. Каждый из них был экстрасенсом. Впрочем, называли они себя иначе.

Первый говорил, что он шаман. Высокий мужчина со скрюченной осанкой, пестрыми одеждами и фингалом под глазом. В руках он держал какие-то шарики. То и дело пританцовывал.

Второй считал себя магом. Человек пониже, чем шаман, однако же прямой, как спица, и худой, как новости последних дней. Взгляд его был хмурым, в глазах скрывались тучи.

Третья заявила, что она потомственная ведьма, и более не проронила ни слова. Красивая молодая женщина с черным бантом на затылке.

А четвертый… Что ж, четвертый сообщил, что он-таки экстрасенс. Парень в кожаной куртке, блестящих ботинках, с потушенной сигареткой в руке.

До сегодняшнего дня эти четверо друг друга не знали. Впрочем, особой тяги к знакомству они не проявляли и теперь. Особенно Шаман — к знакомству с экстрасенсом (из-за кожаной куртки), Маг — к ведьме (потому что женщина), ведьма — к Шаману (потому что некрасивый), экстрасенс — ко всем сразу (раздражали его).

В особняк нашу компанию привело загадочное письмо от богатого аристократа. Тот утверждал, что ему грозит смертельная опасность от рук потусторонних сил и просил явиться в назначенный день для решения проблемы. Однако по прибытии на место группа борцов со сверхъестественным обнаружила лишь открытые ворота, открытую парадную дверь и открытые вопросы, на которые требовалось получить ответы.

— Чувствую зло, — объявил шаман, крутя в руках шарики. — Это место — дыра в ткани действительности. О духи! Еще и таксист содрал втридорога.

Его монолог никто не поддержал. Экстрасенс, словно пес, принюхивался и озирался. Ведьма разложила на журнальном столике карты, а Маг уставился в одну точку.

Холл тонул в полумраке, лишь слабый свет из высокого арочного окна выхватывал из темноты завитки лепнины на потолке и зияющий камин из черного мрамора. Воздух стоял неподвижный и холодный, пахло пылью и тленом.

За стеной послышался скрип тормозов. У парадного входа припарковалось авто.

— Это хозяин особняка, — сказал маг, закатывая глаза и словно вглядываясь в какой-нибудь перпендикулярный мир. — Я вижу это, я чувствую!..

Входная дверь скрипнула. Вошел мужчина в котелке, с тросточкой. Типичный представитель дворянства. Даром, что на дворе XXI-й век.

— Простите за опоздание, господа! Меня зовут Дирк Джонсон. Я владелец поместья. Это я пригласил вас сюда.

Он пугливо заозирался. Голос его, несмотря на бойкое приветствие, дрожал.

Экстрасенс без всякой на то видимой причины отшатнулся и скривился. Затем дернул головой так, словно его ударили. Увидев направленные на себя взгляды, он поднял ладонь, мол, все в порядке, и, чтобы окончательно увести от себя внимание, сказал магу:

— Уму непостижимо, как ты догадался, что приехал хозяин! Чертов гений!

Ведьма, сложив карты в колоду, фыркнула. Маг взвился:

— Прошу говорить со мной на «ты», молодой человек!

— Я так и говорю.

— Я имел в виду на «вы»...

— Господа! — Встрял хозяин особняка. — Прошу, не ругайтесь. Я пригласил вас сюда просить о помощи. Всех вместе. Будьте же командой! Вы — лучшие в своем деле… — Он прищурился. — Однако… Вас четверо?

— А сколько должно быть? —- Подозрительно спросила Ведьма.

Маг же снова закатил глаза и, направив на хозяина ладонь, прошептал:

— Он приглашал девятнадцать…

— Нет-нет, — отмахнулся хозяин. — Наверное… Наверное, столько и должно… Простите. Это место сводит меня с ума, путает мои мысли, словно клубок нитей. Находиться здесь долее пяти минут я не в силах. Прошу, помогите мне.

Ведьма сделала шаг вперед:

— Вас преследует призрак?

— Да, — кивнул хозяин. — Он не дает мне спать. Он шепчет по углам. Он желает моей смерти.

— Всё в порядке, сэр, — сказал Шаман. — Призраки — моя специализация. Готов всё сделать за триста пятьдесят долларов по прайсу. Остальных можете гнать взашей.

— Вы получите деньги, — пообещал Дирк Джонсон, — только сделайте всё, что можете!

— Сделаю, — пообещал шаман, хрустнув шеей.

— Чей это призрак? — Спросила Ведьма.

— Я знаю… — начал Маг, но ведьма шикнула на него, аки кошка:

— Дайте для начала ему сказать!

Теперь ее раздражал не только шаман.

Хозяин вздохнул.

— Я думаю, что это призрак учителя рисования.

— Поясните.

— Когда-то этот особняк принадлежал моему отцу, а перед этим — деду. Папа рос вместе с кузенами, получая частные уроки от лучших педагогов страны. Одним из этих педагогов был властный художник с замашками тирана. Он ни во что не ставил благородное происхождение учеников, не давал им спуску, заставлял делать домашние задания всеми способами, порой чрезмерно жестокими. Я так понимаю, дед уважал его за это — единственного человека, который не боялся быть строгим с непослушными маленькими богачами. И вот… Однажды учитель рисования умер. Каким образом — я не знаю. Отец мне не рассказывал. И дед не рассказывал, потому что он тоже умер, еще до моего рождения. И дяди с тетями не рассказывали… Никто мне…

— С чего вы взяли, что это он? — строго спросила ведьма, не давая хозяину ныть дольше положенного.

— Я… П-простите, господа, — глаза Джонсона расширились. Он уставился куда-то за спины экстрасенсов. — Вы это сами поймете. Сделайте свое дело! Я хочу, чтобы завтра я приехал сюда и смог вздохнуть полной грудью, зная, что могу спать в фамильном поместье спокойно. А за это каждый из вас получит — нет, не триста пятьдесят долларов, — он сделал паузу. — А миллион.

— Миллио-о-он!.. — Глаза мага, до сих пор закатанные, вернулись на свое место, зрачки его расширились.

— Каждый? — Встрепенулся шаман, застыв, как морская фигура, посреди своего пританцовывания. — Почему каждый? Пусть четыре миллиона получит тот, кто лично справится с вашей проблемой. Пусть это буду я!

Хозяин улыбнулся.

— Господа, вы — профи. У каждого из вас — свои методы борьбы со злом. Но разве есть способ достоверно установить, чей именно способ стал решающим? А может, помогли сразу все?

— Оставьте только меня, и тогда всё будет ясно, — буркнул шаман.

— Нет, — хозяин поднял руку. — Останутся все. Но если вдруг за изгнанием призрака будет стоять лишь один из вас, и это будет ОЧЕВИДНО, то этот человек получит всю сумму. Остальным я гарантирую утешительные гонорары. В доме установлены камеры видеонаблюдения.

— Вижу, что этим одним буду я… — Маг сделал вид, что у него припадок с видениями, однако хозяин уже шагал к выходу, а точнее — бежал, словно нечто гналось за ним по пятам.

***

Дверь за хозяином закрылась. Четверо экстрасенсов переглянулись.

— Мы НЕ будем действовать сообща, — сказал шаман. — Вас здесь, в принципе, быть не должно. Шарлатаны.

Ведьма ответила ему самым древним и самым действенным заклинанием:

— Пошел в жопу.

И наши герои разбрелись в разные стороны. Мы не можем следить одновременно за всеми, поэтому давайте для начала посмотрим, что происходило с магом.

Маг

Маг прошествовал в противоположную часть холла, открыл скрипучую деревянную дверь и оказался в черной, как каблук его собственной туфли, комнате. Включив фонарик на айфоне, он осветил обеденную залу. В центре стоял массивный овальный стол, вокруг него — обитые богатой тканью стулья.

В приоткрытое окно задувал холодный ветер. По стеклу стучали ветви деревьев. Готические клише овладевали реальностью.

— Я знаю, что ты здесь, — улыбнулся Маг, сделав шаг вперед. — Явись мне, ибо я равный тебе. Явись мне, ибо я тоже познал глубины Тьмы.

О каких «глубинах» говорил Маг, нам решительно не известно. Ему это, скорее всего, тоже неизвестно, однако слова звучали весомо. Впрочем, никто ему не ответил. Ни единого звука не донеслось до чутких его ушей. Маг закатил глаза, чтобы увидеть перпендикулярный мир, однако увидел лишь внутреннюю часть своих век. А от постоянных повторений данного упражнения заболели глазницы. Маг продолжал улыбаться, но с каждой секундой чувствовал, что улыбка его становится всё натянутее. Стоит ее отпустить, и можно стрелять губами, как из рогатки.

— Ты здесь. Я знаю, — сказал Маг, словно забалтывая незримого собеседника. Он провел рукой по воздуху, пытаясь нащупать отголоски присутствия. Он приготовил заклинание, вычитанное в черной книге своего деда, великого колдуна и ценителя колбасок на гриле, чтобы выкрикнуть его, как только злостная сущность себя проявит.

Маг обошел стол, продолжая освещать стены. На них падала тень от канделябра, от фарфоровой посуды, от старого граммофона, от самого Мага.

Он подошел к другой двери. Половицы скрипнули, как болезненная поясница. Маг дернул за ручку и застыл. Голова его с бледным лицом обернулась к столу.

В спертом воздухе вместе с пылью повис вопрос:

«…Как тень его могла быть на стене, если на себя он не светил?..»

Значит, эта тень…

Не его!!!

Рефлексы Мага сработали молниеносно. Он протараторил дедовское заклинание (текст его мы приводить не будем, слишком уж оно смертоносное, однако упомянем, что в нем чаще остальных согласных встречается согласная «к»). Слова вонзались в стены кинжалами, все окружение содрогалось: и овальный стол, и стулья, и наверняка мертвое сердце темной сущности.

Закончив, Маг поднял фонарик. Тени на стене он не увидел, и потому вздохнул с облегчением.

— Изгнал… — прошептал Маг, вновь начиная улыбаться, расслабленно и победоносно. — Я изгнал тебя. Мой дед — самый сильный! Ни одному призраку не под силу совладать с его заклинаниями. Уходи туда, где тебе самое место, тень!

— Отвратительная тень.

Маг радостно развернулся вокруг своей оси, снова подошел к двери и… снова застыл.

В спертом воздухе вместе с пылью повис вопрос:

«Кто ему ответил? Что это, черт возьми, был за шепот?..»

— Отвратительная тень. Не штриховка, а халтура. Перерисовывай!..

Бледное лицо Мага обернулось.

На него вплотную смотрело лицо старика.

Шаман

Шаман не пользовался фонариком на телефоне, поскольку считал, что правильный путь ему должны подсказывать духи предков, а не технологии какие-то там. Поэтому-то Шаман поднимался по лестнице дольше, чем следовало, поскольку раз спотыкался о неровные ступени.

Оказавшись на втором этаже, он принялся агрессивно ворчать под нос, что его запихнули в дом вместе с проходимцами. Настроение повышали лишь значки долларов, вертящихся перед внутренним взором. Шаман уже распределил весь гонорар за это плевое дело. Конечно же, призрака он изгонит самостоятельно, и ни у кого в том не возникнет никаких сомнений. Из четырех миллионов двумя он закроет долги, еще один положит на вклад, а за четвертый купит себе танцпол. Там он будет танцевать круглыми сутками вместе с духами, которых специально для этого призовет.

Блаженное выражение рисовалось на лице Шамана, а на стенах, мимо которых он проходил, рисовались детские картины. Шаман этого не видел, он танцевал, а фантазии вели его всё дальше и дальше. Он думал о том, как заставит напыщенного экстрасенса делать ему коктейль из текилы и клубничного сока, а наглую ведьму — крутиться вокруг шеста… Хотя нет, если матушка явится, она за это его накажет. Кстати, матушке надо бы тоже выделить денег… Десяти тысяч хватит. Мага, этого идиота, Шаман наймет к себе в помощники, а на следующий день уволит.

Все стены уже были разрисованы веселыми рисунками, они наслаивались один на другой, всячески пытаясь привлечь к себе внимание шамана, и вот, наконец-то, не прошло и полувека, шаман почувствовал, что здесь что-то не так. И дело было вовсе не в рисунках.

Шаману показалось, что за ним кто-то идет.

Он сжал шарики и развернулся. Никого не увидев, он развернулся снова.

И тогда он увидел старика.

— А-а-а-а! — Закричал Шаман.

Страх сковал его изнутри. Вместе со страхом его сковало и другое чувство: чувство стыда.

— Что за каракули, — прошептал зловещий голос. — Что за издевательство над искусством!.. И вдруг голос изменился. — Я… Это я создам шедевр.

Шаман больше себя не контролировал. Он напортачил. Он должен быть наказан.

Он спустился на первый этаж и стал в угол.

Ведьма

Ведьма подошла к вопросу по-умному, даже, в некоторой степени, детективно. Она прекрасно понимала: чтобы изгнать злую сущность, необходимо для начала установить, что эта сущность из себя представляет: демон или дух какой. Если привидение, как утверждает хозяин дома, то нужно докопаться до обстоятельств его смерти и темных сторон жизни. Действовать методично, на основе приобретенных знаний.

Быть не просто Ведьмой, а Шерлок Ведьмой!

Она зашла в комнату с противоположной стороны от той, куда направился Маг. Прошла через узкий коридор с двумя креслами и портретом некоего Альфреда Джонсона, судя по году написания, деда нынешнего владельца особняка. Хмурого, остробрового, бледнолицего.

Вскоре она нашла то, что искала: кабинет. А в нем — ах, какая банальщина! — тайную комнату за книжным шкафом. Поскольку книги — лучшие собеседники, стоило пошептать правильные слова, как они тут же выдали, какая из них — самозванка-рычаг.

— Ах, вы, маленькие бумажные доносчицы, — улыбнулась Ведьма и, толкнув шкаф, проникла в тайную комнату, что представляла из себя еще один кабинет, только маленькую его версию, с большим количеством документов и паутины. Здесь, по всей видимости, Альфред Джонсон вел темную бухгалтерию.

В верхнем ящике письменного стола Ведьма обнаружила дневник. Она принялась за чтение и вскоре поняла, что его вели сразу два человека. Первым был собственно Альфред Джонсон. Размашистым почерком он описывал свои стыдливые попытки рисовать. Джонсон мечтал создать шедевр, но, не обладая талантом художника, выдавал лишь халтуру.

Второй человек не писал, но царапал бумагу едкими, жестокими речами. В некоторых местах перо пронзало страницы, словно плоть. Этим человеком, несомненно, был учитель рисования детей и племянников Альфреда Джонсона. Он в красках описывал невежество каждого обитателя дома, и в еще более ярких красках — свои методы наказаний.

Ведьма никак не могла взять в толк, почему Альфред Джонсон позволял учителю так себя вести? И вести дневник вместе с ним — тоже. Что за странные отношения сложились между этими двумя людьми?

Дневник обрывался на полуслове, и Ведьме пришлось продолжать расследование в других бумагах. На полу она обнаружила старую пожелтевшую газету, в которой сообщалось о безвременной кончине Альфреда. Тут же была напечатана фотография с детьми.

Улыбающимися детьми.

Информации о том, что стало с учителем, она не нашла, он будто растворился вместе со смертью Альфреда Джонсона, и если бы наша дорогая Ведьма чаще занималась чтением книг, а не отварами из щавеля, то вспомнила бы и английскую литературу, и представителя ее Роберта Льюиса Стивенсона, и повесть его о докторе Джекиле и мистере Хайде. И, возможно, она сложила бы дважды два намного раньше.

Но ей пришлось посидеть, подумать, нахмурить тонкие бровки.

Когда же она наконец поняла, в чем дело, то вскочила со стула. Руки ее дрожали.

Потому что было бы очень, очень, просто ОЧЕНЬ плохо иметь дело с духом, одержимым написанием картины, созданием шедевра, ибо никогда не покинет он сей бренный мир, покуда не достигнет своей цели.

И было бы очень, очень, НЕВЕРОЯТНО плохо иметь дело с мстительным духом, который ни за что не остановится, покуда не изведет всех, кто был причастен к его гибели, а также их детей и внуков.

Но иметь дело с призраком, состоящим сразу из двух этих личностей, — к такому Ведьму не готовила ни матушка, ни бабуля.

Ибо Альфред Джонсон, страдая раздвоением личности, и был учителем рисования. Ибо дети, убив своего учителя, убили и своего деда. И теперь в доме обитало не зло.

В нем обитало… ДВОЙНОЕ ЗЛО.

Волосы на голове Ведьмы зашевелились. И нет, это не метафора страха, что притаился в ее душе. Они зашевелились в прямом смысле, словно кто-то трепал ее по голове.

— Я напишу твой портрет…

Она развернулась.

Увидела перед собой лицо старика.

Лицо Альфреда Джонсона.

Лицо учителя рисования.

Она рванула из тайной комнаты, выбежала из кабинета. В коридорчике теперь висели картины — неудачные попытки бесталанного человека запечатлеть свои черные мысли на холсте. Он следовал за ней по пятам:

— Я напишу тебя… Напишу!..

— Что за уродливая мазня!..

— Напишу тебя!..

Она дернула за ручку ближайшей двери и оказалась в классной комнате, где за первыми партами уже смиренно сидели Маг и Шаман.

Экстрасенс

Экстрасенс пришел в спальню и лег на кровать.

Он устал.

Столько людей вокруг, столько мыслей, столько чувств! Тяжелая, все-таки, у него работа… Все тело ломило. Хотелось вернуться в уединенный дом и не вылезать оттуда недельки хотя бы полторы.

Надо отдохнуть. Может, призрак придет к нему лично? Зачем прятаться, почему бы не явить себя сию секунду? К чему это нагнетание?

Но призрак не являлся.

Экстрасенса корежило от мысли, что придется встать с кровати. Выйти из спальни. Встретиться с этим клоуном-Магом. С этим дебилом-Шаманом. С этой… Ладно, Ведьма вроде ничего. Умная. Эмоции держит при себе. Но с ней бы тоже не пересекаться больше никогда.

И вообще с людьми.

Экстрасенс еще чуть полежал. Затем услышал крик с первого этажа. Вздохнул.

— Ладно, — сказал он вслух. — Надо работать.

Он спустился по лестнице, прошел через холл. Вновь услышал крик. Пошел на него, пока не оказался в классной комнате, где увидел ужасающую сцену: Маг и Шаман сидели за партами, не в силах пошевелиться.

Ведьма тоже сидела, только не за партой, а на стуле перед мольбертом.

За самим же мольбертом восседал Альфред Джонсон, бывший хозяин дома и дед нынешнего хозяина.

— Создам шедевр… — шептал он зловещим голосом. А затем поворачивался к партам и еще более зловещим голосом говорил: — Сидеть тихо на партах, вас ждет наказание!

Ведьма смотрела на Экстрасенса взглядом, в котором не осталось надежды. Ее лицо побелело, тело выгнулось и застыло. Но губы ее едва-едва шевелились. Экстрасенс угадал в них одно-единственное слово:

— Бегите!..

— Молчать! — Взревел призрак, и комнату наполнила тьма.

Призрак Альфреда обернулся и в мгновение ока оказался перед экстрасенсом, двоечником, нарушившим течение урока. Где-то сбоку стучали окна от порывов дикого ветра. Пахло гнилью и безысходностью.

Шаман, Маг и Ведьма уже приготовились к смерти. Они с нею смирились.

Что можно было сделать? Какой провести ритуал? Как избавить призрак от одержимости, как утолить его жажду мести? Дать дорисовать портрет, а затем привести сюда хозяина дома и принести его в жертву? Но кто же позволит это сделать?

Зловещая сущность выглядела как подлинное исчадие ада. Она увеличивалась в размерах, она нависала над экстрасенсом, бездна страха и отчаяния, готовая поглощать души одна за другой…

— Я ритуалов не знаю, — сказал экстрасенс. — Зато я знаю кое-что другое.

Он вытащил руку из кармана…

— Видишь?

… и ударил призрака в челюсть.

Ошеломленный Альфред Джонсон повалился на пол и чуть было не провалился сквозь, но экстрасенс вовремя схватил его за отворот полупрозрачного пиджака.

— Учителей я уважаю, — сказал Материал призраку, и на руке его блеснула татуировка Сизого Тюльпана. — А тебя, говнюк, ни капли.

***

Материал и Кожа боксировали на ринге тренировочного центра Сизых Тюльпанов.

Заниматься этим с Кожей — себе дороже, ударов он не боится, в нокаут не падает, лезет на рожон головой перед, и хоть ты тресни. Однако Материал после успешного дела всегда на взводе, ему необходимо выплескивать накопившиеся эмоции.

— Как у тебя дела с той девушкой? — спросил он во время перерыва между раундами. — Которую ты от маньяка спас?

— С Зои? Великолепно! — ответил Кожа. — Сходили в театр, там мы… Ну, потеатрились. Потом она привела меня к себе домой. Ее собака покусала меня за руку, а потом я покусал ее за лапу. Потом мы пили кофе из трубочек.

— С собакой?

— Нет, с Зои.

— А потом?

— Это всё. Апогей. Завтра мы снова встречаемся. Зои милашка. Правда, дерганная стала, никак Палача из головы не выкинет.

— Могу разобраться с ее страхом, если хочешь (и если она хочет). — Материал принялся перебинтовывать руки. — Но мне надо, чтобы страх дошел до предела, напугать ее сильно. Тогда я смогу его вытащить.

— Нет уж, Мат, мы как-нибудь без твоих примочек. Свожу ее к психологу, по-людски.

— Дело твое.

— Ты-то сам как? Что там с той историей с экстрасенсами?

— Не история, а балаган, — вздохнул Материал. — Ты меня знаешь: для меня материально всё нематериальное, а там — целый бутон. Что ни персонаж, то заноза в заднице: один на панике, другой меркантильный, как черт…

— Это разве эмоция? — Прервал товарища Кожа.

— Нет, но это приводит к дикой жажде денег, а там и до страха их потерять недалеко. У меня до сих пор в ушах чешется. К слову, я-то четыре миллиона заработал…

Флешбек

Поначалу хозяин поместья смотрел записи видеокамер с закрытыми глазами, ибо происходящее с магом, шаманом и ведьмой вывели его из колеи. Но стоило ему увидеть, что дело с привидением можно решить ударом кулака, он распахнул глаза, как форточки.

— Как это возможно? — Выдавил он он из себя.

— Засчитывается или нет? — нетерпеливо спросил Материал. Когда люди вокруг чему-то удивлялись, он ощущал покалывание в районе поясницы, а когда кто-то пребывал в шоке, он чувствовал, словно весь день таскал ведра с песком. Отсюда и нетерпение.

— Д-д-да… — выдохнул Дирк Джонсон. — Засчитывается.

— Супер, просто зашибись, — безэмоционально проговорил Материал. — Тогда жду перевод до конца недели. Кстати, мне вы письмо не отправляли. Я сам пришел. Надеюсь, это не проблема.

— Безусловно, — сглотнул Джонсон. И повторил: — Безусловно.

Конец флешбека

— Надо не забыть сказать Кракену, — закончил рассказ Материал. — Отстегну в общую казну «Тюльпанов» и с чистой совестью уеду в отпуск.

— Подожди, подожди, — Кожа, уже давно отдохнувший, боксировал с воздухом, ожидая спарринг-партнера. — Ты мне главного не сказал: призрака-то куда дел? Он там так и лежит в бессознанке?

— Кожа, ты обнуляешься? Всё как обычно, без ноу-хау. Я его связал веревкой, которую дал мне Уникум. Привез в тюрьму тюльпановскую, посадил в энерго-камеру, которую, опять же, разработал Уникум. Всё.

— А что он делал всё то время, пока ты торговался?

— Эй, я не торговался! А он…

Флешбек

— Так это мой дед? — спросил хозяин особняка, глядя на призрака, перевязанного сизой веревкой и покорно сидящего на стуле в холле.

Конечно, Дирк Джонсон не сразу сумел выдавить из себя хотя бы слово. Когда он открыл парадную дверь и увидел Альфреда, то заверещал, как свин, и чуть не вырвал из ноздри клок волос. Материал от такого всплеска эмоций сам чуть не повалился на пол, поэтому Джонсона пришлось успокаивать пощечиной.

Потом только, спустя десять минут, когда все смирились что рядом с ними связанное привидение, диалог начал налаживаться, и экстрасенсы посвятили Дирка Джонсона во все нюансы.

— И да, и нет, — ответила ведьма. — В нем уживались две личности: учителя рисования и… да, вашего деда.

— Как вы поняли, что мой отец и мои дяди его убили?

— По их глазам на фотографии. Я ведьма. Я этот взгляд легко распознаю.

— Я нарисую тебя… — вяло прошипел призрак, но Материал отвесил ему подзатыльник, и тот умолк.

Маг потерял сознание.

Конец флешбека

— Уверен, Альфред долго у нас не просидит, — сказал Материал. — Я уже видел Дрессировщика, наверняка явится к Кракену с просьбой. Но мне до этого уже дела нет.

— Ты мне вот что скажи, — сказал Кожа. — Ты шаману втащил-нет? Какой-то он стрёмный, ей-богу!

— Я сделал ему больно иначе, — улыбнулся Материал, снова натягивая на руки перчатки и готовясь к новому раунду.

Флэшбек

Когда Материал впервые стукнул призрака, и остальные «экстрасенсы» вновь обрели возможность двигаться, они воспользовались ею каждый по-своему.

Испуганная ведьма бросилась Материалу на шею, шаман принялся ходить вокруг, разминая ноги, а маг так и остался сидеть.

— Научите меня, — прошептал он спустя некоторое время.

— Этому не научить, — вздохнул Материал, отцепляя от себя руки ведьмы и доставая из внутреннего кармана куртки тонкую сизую веревочку.

Шаман подошел к Материалу, поклонился и протянул руку. Тот ее пожал.

— Бесконечное уважение, — сказал Шаман.

— Ага, — ответил Материал, приступая к связыванию призрака.

— Я думал поступить точно так же, но он меня опередил. Я тоже умею бить призраков. Мне помогают духи.

— Поздравляю.

— Поделитесь со мной наградой.

Материал хмыкнул. Затем встал. Посмотрел на ведьму. Перевел сосредоточенный взгляд на шамана.

— Держите. На здоровье.

— Как же сильно я раздражаю сам себя, — сказал шаман и ушел.

Конец флэшбека

— Не понял. Ты что сделал-то? — недоумевал Кожа, кидая ленивые джебы в сторону Материала.

— Понимаешь, у ведьмы в тот момент раздражение шаманом достигло апогея, — откуда-то из глубины блока отвечал Материал, — и я сумел избавить ее от этого чувства. Передать другому у меня никогда не получалось, но в этот раз — вуаля! Будем считать, я открыл в себе новый скилл.

— Круто, Мат! — Кожа ударил хуком, Материал сделал ловкий нырок.

— Ага. В общем, мы с Альфредом ушли. Да чтоб тебя: в рот хотя бы не бей, пока я говорю!

— Да, прости.

— Во дворе я еще встретил мага. Он, после того как очухался, вышел подышать воздухом. Правда, окосел. Теперь у него один глаз смотрит влево, а второй куда-то внутрь. Бедолага.

— Ведьмочку-то на свиданку не позвал?

— Я ж не ты, Кожа. Если влюбится, я этот наплыв чувств не выдержу. Таков мой рок.

Вдруг дверь открылась, и возле ринга возник абсолютно лысый, без бровей и бороды, бледный человек в белом пальто.

— Варвары, — сказал он тихо. — Кулаками машете.

— Я тебе говорил, что у меня из-за людского тщеславия ломит колени? — не прерывая поединка, бросил Материал, после чего получил удар от Кожи по скуле. — Черт!

— Говорил, говорил… Не чертыхайся лучше, Материал. Плохо это может заканчиваться.

— Ой, иди на хрен.

Лысый продолжил молча наблюдать за поединком. Кожа показал знак «тайм-аут» и подошел к краю ринга.

— Слушай, мне каждый раз не по себе, когда ты вот так стоишь и смотришь. Тебе надо чего или как?

Но лысый не ответил. Он вышел из зала, сверкнув татуировкой Сизого Тюльпана на затылке.

— Я его боюсь, — признался Кожа.

— Только не сильно бойся, — ухмыльнулся Материал. — И без того тошно. У Вельзевула вроде бы новое дело, в какой-то проклятой школе. Вот он и ходит как неприкаянный… Ну, продолжим?

продолжение следует…

На палубе кто-то разлил пиво, и теперь здесь пахло пивом. Все просто. Если бы никто ничего не разливал, то здесь пахло бы морским воздухом. А если бы я не отправился в это путешествие, то не разочаровался бы в нем. Очень просто. До безобразия.
К разочарованиям я привык. Морской лайнер резал воду, словно гигантский нож, а меня резало чувство опустошения. Вот так. Черным по белому.
Я облокотился о бортик, глядя на морские волны. Большая часть отдыхающих разбрелась по каютам, кто-то еще оставался в ресторанах с живой музыкой. Был ли среди них кто-нибудь такой же, как я? Идиот? Тот, кто посчитал, что вместе с попутным ветром почувствует дух приключений?
Ага, как же. Они едят, фоткают горизонт и по очереди изображают сцену из “Титаника”. Им вообще по боку и на приключения, и на все остальное. Они молодцы.
А я — нет.
В детстве я читал книгу “Остров сокровищ”, и мне казалось, что я проживаю еще одну жизнь. Даже не так: я, правда, ее проживал. Не мог дышать, тело мне не принадлежало, оно принадлежало Джиму Хокинсу, в которого я вселился. Это было невероятно.
С тех пор утекло больше воды, чем под кормой этой посудины, и книги перестали переносить меня в другие миры. Я просто видел буквы. Буквы фиксировали информацию. Я информацию считывал. Все просто. Черным по белому. До безобразия.
Однажды я подумал, что проблема в книгах. Мол, сейчас уже не пишут так, как раньше. И я перечитал «Остров сокровищ». Какая грандиозная ошибка! Я с трудом пробирался сквозь дебри скучного и наивного текста, который когда-то считал волшебным. Просто буквы. Ничего более.
Оставалось одно. Пусть меня не впечатляет ничего в этой жизни, но если я лично, вот так, физически, ступлю на палубу корабля, то я точно верну детские эмоции! Разве нет? Разве это не логично? Новый виток впечатлений!
Как бы не так.
Я стоял на палубе, где кто-то разлил пиво. И все.
Окей. Вот — море. Или океан? А вот — небо. Нет, неправда… Не небо это, там, наверху. Это мозг мой считывает информацию о небе, а зрительный орган ему помогает. Как с буквами. Все просто. Настоящее небо я видел когда-то давно, читая книгу…
А может, мало мне корабля? Может, я должен принять участие в настоящем приключении? Совершить что-то такое? Придумать что-то такое? Увидеть что-то такое?..
Надо сказать, в этот момент я действительно кое-что увидел. В воде, чуть поодаль. Волнение. Огромная часть воды словно стала оседать, образовывая нечто вроде углубления, водоворота.
Спустя пару мгновений из аномальной зоны стала вырастать скала. С каждой секундой — все выше и выше. Она была столь огромной, что мой взор не мог усмотреть ее целиком. Зрительный нерв не справлялся.
А потом, когда скала выросла так, что мне пришлось задирать голову, касаясь взглядом луны, я увидел на каменной поверхности два исполинских глаза. В них читалась глубина, еще большая, чем глубина океанов, но — глубина космоса. Верхушку скалы увенчала корона. А неподалеку, размером с три небоскреба, торчал трезубец.
Бесконечный взгляд был направлен на корабль. И на меня.
Вскоре скала вновь погрузилась в пучину, и море вернулось в спокойное состояние.
Я вздохнул, вернулся в каюту и сел на кровать.
— Что ж, — сказал я вслух, выключая ночник и укладываясь на бок. — Кажется, я увидел Посейдона.
Вот так. Все просто. До безобразия.

Я, стало быть, утомилси. Путь в Бик-Бик-Восемь занимал уйму временных промежутков, и я принял решение зарядиться энергией звезд на незнакомой мне доселе Голубой планете.
Здесь я познакомился с существом, прозванном как Руслан Олегович, иначе говоря — Русик, однако альтернативное наименование имеет полномочия употреблять лишь ограниченный круг под названием “друзья и жена”.
Оно, существо, сообщило, что является представителем расы людей. Стало быть, я пишу заметку на евоном языке.
Разговор с Русланом Олеговичем, что называется, не клеился. Когда я только влетел в так называемое окно, он крайне сильно потревожил мои приемники звуковых волн. Попросту говоря заверещал, как пупжик на планете Куп-Пуп. Затем он, стало быть, успокоилси. Я как раз успел изучить некоторые языковые материалы, дабы вступить с ним в контакт.
Слушать меня Руслан Олегович отказался наотрез (или правильно сказать: “отказался как отрезал”?) Мое путешествие на Бик-Бик-Восемь интересовало его примерно на уровне ноль интереса. Зато ему всенепременно хотелось снабдить меня необходимой информацией о себе и расе людей.
— Да мы, люди, — говорил он и показывал кулак. — Мы — во! Понял?
— Сомнений в том я не испытываю, — деликатесно ответил ему я и хлебнул из наперстка субстанцию “чай”.
— Мы и землю покорили, и океан, и космос. Наши ребята там и твоих дружбанов видели наверняка! Да только правительство это скрывает… Вы и технологии наши используете небось.
— Вполне вероятно, — деликатесно согласился я.
— Мы играем в футбол видал как? — Руслан Олегович включил и тут же выключил “телевизор”. — А сколько изобрели! Про нейросети слыхал? Про компьютеры слыхал? Про вертолеты слыхал? То-то же!
Я кивал, хоть ни про что из этого не слыхал.
— Мы написали миллиарды музыкальных шедевров! — “Лунную сонату” слыхал, эй, ты?
— Не слыхал, — признался я.
Руслан Олегович издал языком фирменное человеческое “цокание” и, сказав: “Да что вы вообще можете там на своих планетах?” и включил на аудиально-гармоническую запись. Мне она показалась приемлемой, о чем я ему сообщил. А затем уточнил:
— А какие еще, стало быть, композиции вы можете назвать?
— Ты мне тут не груби, понял? — Руслан Олегович почесал свою маковку (или как это лучше обозвать? тыкву? темечко? башку? череп?), а затем все же добавил. — Ладно, про еще один шедевр тебе скажу: “Владимирский централ”.
Данную аудиально-гармоническую запись Руслан Олегович включать не стал, чтобы я “не заплакал”. Зато он весь вскочил и проревел, аки балямчик с планеты Фрокинбо:
— А литература?! “Война и Мир”, ”Ромео и Джульетта”, “Фауст”! Мы — гении! Понимаешь, мелкий ты засранец? Понимаешь? Вы хоть что-то из этого можете?
— Как? — Уточнил я, — Ромео и Фауст?
— Не, это ты мне брось, — Руслан Олегович отчего-то смутился. — Ромео с Джульеттой шуры-муры водил, и только.
— Ах, да. Простите великодушно.
— Сейчас открою, — Руслан Олегович распахнул форточку. — Все? Больше не душно? Такой важный гость!.. А мы, люди, добрые и гостеприимные. Форточку вот изобрели… И рак победили. И вообще всех победили, и вас победим, если нападете, понял?
Я понял, но ответить не успел, поскольку Руслан Олегович, стало быть, заговорил про так называемую живопись, природную хитроумность, великолепное чувство юмора и какие-то “прожекты”.
— Скажите, пожалуйста, господин Руслан Олегович, позвольте уточнить, — Сказал я, когда он умолк. — А что конкретно из всего перечисленного сделали лично вы?
Он резко замолчал. Затем кожа его покрылась красным оттенком, как у соседней планеты. В следующей реплике он усилил воздействие своих голосовых связок:
— Ах, ты!.. Иноплане… тя не спрашивали, понял?! Плетел вон отсюда!
Руслан Олегович прервал дальнейшую коммуникацию, и я, в легком замешательстве, вернулся на корабль и улетел-таки на Бик-Бик-Восемь.
На том и заканчиваю запись.

Цвильк.

В таверну вместе с оруженосцем вошел странствующий рыцарь. Оглядел всех строгим взглядом и подошел к стойке трактирщика.

– Решили найти отдохновения перед долгой дорогой? – Спросил бармен и подмигнул гостю. – Приключения ждут?

На подмостках группа музыкантов в красных башмаках играла музыку на арфе и пела балладу. Пахло элем.

– Что? Приключения? Долгой дорогой? – Удивился рыцарь, покачав головой. – Нет, нет… Я сейчас пинточку опрокину, и к себе в опочивальню. Главный подвиг я на сегодня уже совершил – дожил до вечера. Ха-ха! Хорошая шутка, да?

– Добротная, милорд, – рассмеялся бармен и подал рыцарю и оруженосцу по кружке с пенящейся шапкой.

– Благодарю, хозяин, – поклонился рыцарь и сделал глоток. – У вас тут как? Без происшествий? Разбойники не донимают?

– Помилуйте! Ничего такого. Разбойники тут только одни – комары. – Бармен ударил себя по щеке и выглянул в окно. За стенами таверны работала ветряная мельница. Возле нее ворковали голубями подростки. – И вот эти. Любовнички.

– Тогда за вас и за ваш гостеприимный кров.

Рыцарь выпил эль залпом. Оруженосец тем временем подмигнул дочери каменотеса, что устроилась в углу. Жених девушки, сидящий тут же, вежливо попросил оруженосца не подмигивать, и тот пообещал, что не будет.

В таверну забежал какой-то мужик и завопил, аки глашатай:

– Завтра коронация! Принц Эдмунд наконец-то взойдет на престол!

– За принца! – Подхватили посетители и подняли бокалы. – За будущего короля!

– Нас ждет схватка с соседним королевством!

– Да! Наконец-то надерем им уши в эльфийские шахматы!

Столик, за которым восседали гоблины, зашумел пуще остальных. Один из гоблинов выиграл партию в карты и забрал куш. Друзья его спорить не стали, поздравили победителя и попросили угостить ромом. Гоблин их угостил.

Огроменный орк полез на сцену, заявив, что с детства мастерски играет на скрипке. И не обманул, чертяка! Из рук зеленоухого виртуаза полилась волшебная мелодия. В окна заглянули тролли и принялись ему аплодировать. Один из них случайно сломал доску, но под суровым взглядом бармена тут же починил.

Вечер набирал обороты.

– Бармен! – Воскликнул маг, что жил в загадочной башне, у темного озера. Он изрядно напился вина, уже в четвертый раз за вечер. И всякий раз, при помощи древних заклинаний, возвращал себя к трезвости. О загадочной башне ходило множество слухов, и некоторые посетители навострились слушать, что же он собирается сказать. А сказал он следующее: – еще вина!

И бармен налил ему еще вина.

Много еще могли бы мы сказать о том, что происходило в Чудесной Стране. Вот только ничего в ней не происходило. И этим она сполна оправдывала свое название.

Как вам такая история: был один мальчик по имени Семён. Однажды жарким летом родители отвезли его в детский лагерь, он пробыл там две недели, а затем вернулся домой.

Ну как? Интересно? Захватывающе? Нет?!

Хорошо, попробуем еще раз. Всё то же самое, но.

Отдыхал как-то мальчик по имени Семён в детском лагере… А домой так и не вернулся! Ну, как? Уже задорнее? Добавим, что было это тридцать лет назад, и Семён все еще находится там, в детском лагере.

Вы, наверное, скажете, что мы противоречим сами себе. Семён либо вернулся, либо нет, ведь так? Да и кто позволил бы ему оставаться в лагере целых тридцать лет? Возможно, мы имеем в виду, что он на самом деле умер, и это фигуральное выражение?

Ан-нет, мы себе не противоречим. Семён вернулся домой. И одновременно не вернулся. Семён все еще в лагере, тридцать лет уж как. И нет, он не умер. Живой, чертяка. Хотя рад ли он сам данному факту — вопрос открытый.

Как все было — рассказываем.

Мы наблюдали за Семёном с его первого дня в лагере (название оного опустим, чтобы не привлекать лишнего внимания). Он даже не попрощался с родителями, когда те привезли его на машине в хвойный лес, и тут же помчался в речку купаться.

В лагере Семён развлекался на полную катушку. Играл в футбол, баловался, строил козни ребятам из отряда. А в одну ночь, засыпая под жужжание комаров, признался друзьям, что не хочет возвращаться домой.

Тут-то мы и решили себя явить: нам такие мальчиши-плохиши всегда были по нраву. Когда Семён проснулся незадолго до рассвета и отправился в туалет по-маленькому, мы его подкараулили и окружили со всех сторон. Семён, конечно, испугался (еще бы: над землей парили девять теней с оранжевыми глазами!), но не закричал: мы лишили его такой возможности, сжав горло призрачными клешнями.

Хрипел Семён очень даже потешно. Мы объявили ему, что раз он хочет остаться в лагере навсегда, то так тому и быть: хозяин — барин. И растворились в сумерках.

Вернувшись в комнату, Семён уснул с трудом, а на утро попытался убедить самого себя, что мы ему приснилось, но нетушки, мы были реальными. Такими же реальными, как и все то, о чем рассказывают у костра ребятишки. Что делать? Конечно, звонить родителям! Пусть заберут его поскорее!

Мобильных телефонов тогда еще не придумали, поэтому Семёну пришлось бежать, как ошпаренному, к вожатым — просить звонок родителям по стационарному. Не переживайте: мы подсуетились заранее: внушили вожатым, чтобы телефон Семёну не давали, а гнали его взашей. Так они и поступили. Еще и лупанули ремнем, чтоб неповадно было. Семён от эдакой грубости опешил, но ничего поделать не смог.

Тогда он решился на отчаянный шаг: прокрался ночью в кабинет директора через окно (каков проказник!), чтобы позвонить родителям лично. Но мы не лыком шиты: вовремя перегрызли провода, и Семён не услышал даже гудков.

Вы спросите: за что мы так с Семёном? Неужели, за баловство? Или это так плохо — не хотеть возвращаться домой? Ответим честно: у этой байки нет морали. Семёну просто не повезло.

И тебе тоже может не повезти!

Поэтому не отвлекай нас своими глупыми вопросами.

Встреча с нами — это всегда стресс для человеческого организма. Вот и Семён заболел, но почему-то данному обстоятельству обрадовался. Он явился в медпункт, весь бледный и кашляющий, и попросил сообщить родителям о своей болезни.

Врач, потрогав его лоб, заявил, что Семён абсолютно здоров, и приказал никогда больше не приходить в медпункт. Поскольку мозг врача также был скован нашими клешнями, он добавил, что в противном случае сделает Семёну сто уколов в живот. Очень болезненных.

Бедолага мальчик чуть не разрыдался. Он побрел к себе в комнату и лежал на кровати весь день, глядя в потолок и думая о нас. Почему-то больше ему в лагере весело не было. Никто с ним не разговаривал, никто не играл: всем казалось, что он ведет себя странно.

Наивный Семён не отчаивался. Он предпринял попытку убежать из лагеря через лес в соседнюю деревню и попросить помощи там. Жалкая и неудачная попытка! Запутывать человека легче всего среди деревьев. Семён раз за разом возвращался к лагерю, пока к его болезни не добавилась ещё и усталость.

Семён плакал, ругался, скандалил, снова плакал и рассорился со всеми в лагере. Ребята начали его поколачивать, и никто за Семёна не заступался: опять же, мы постарались. Мы — большие молодцы!

Настал день, когда за детьми приехали родители. Семёна мы заперли в комнате, а один из нас принял его облик. Мы такое умеем. Внешность у Семена очень простая, подобные фокусы — раз плюнуть. Для усиления эффекта мы сделали так, чтобы этот наш, который стал Семеном, помахал ему в окно. Прежде чем сесть к родителям в машину.

Следующим утром приехала новая смена. Работники лагеря, по нашим наущениям, решили, что Семён прибыл вместе с новичками. Он продолжал сопротивляться, уверять всех, что приехал уже давно… Как вы понимаете, тщетно. К нашей радости, Семён стал изгоем.

Со временем наша работа усложнилась. Когда Семён вырос, превратившись из подростка в юношу, а после этого — во взрослого мужчину, пришлось делать внушение не только работникам лагеря, но и всем отдыхающим, что перед ними на самом-то деле ребенок.

Семён совсем скис. Ни минуты не веселился. Ни секундочки. Наблюдал за кавалькадой новых лиц, сидел в своей комнате и смотрел в окно.

Возможно, однажды вы тоже его видели, когда отдыхали в детском лагере.

Помните тихого плачущего мальчика, что постоянно хотел домой? Так вот: возможно, это был Семён. И вовсе он не был мальчиком, просто вы так думали. На самом деле он был взрослым.

Скоро вы не сможете его встретить.

Потому что скоро нас станет не девять, а десять.

И тогда нам нужен будет новый ребенок, которому просто-напросто не повезёт…

P.S.: автор, если не опубликуешь, то не повезет тебе.

Три кота: Пумби, Румби и Пок (их босс) пробирались по зарослям гигантского леса, в котором насчитывалось не менее двенадцати деревьев.
Их черная шерсть блестела под лунным светом, но не так ярко, как глаза хищников.
Коты остановились возле дряхлого пенька, похожего на кучку сухого корма, и Пок, запрыгнув на него, важно сказал:
— Господа! У меня для вас важное объявление!
— О! Я люблю объявления! — воодушевился Пумби и, повякивая, принялся охотиться на лист.
Румби, в свою очередь, лениво растянулся на травке и не менее лениво протянул:
— Какое объявление?
Пок гордо выпрямился:
— Я привел вас сюда, чтобы сказать… — он выдержал долгую театральную паузу и даже вздыбил шерсть. — Что мы пришли!
Кот ожидал бурю оваций и победоносных мартовских криков, но в лесу повисла тишина. Лишь кузнечик где-то вдалеке сообщал собратьям о наличии котов. Ах да, бешеные скачки Пумби за листом также были слышны.
— И мы перли в такую даль ради этого? — Румби разглядывал когти на своей лапе, словно не замечая Пумби и Пока. В собственных когтях ему больше всего нравились… когти.
— Конечно, — ответил Пок. — Разве это не супер?
— Что именно супер? — Не понял Пумби. Он уже растерзал лист и сел рядом с Румби.
— То, что это чистейшая правда!
— А ты не мог сказать нам это еще в городе? — Скептически произнес Румби. — Зачем мы шли в такую даль?
— Каким образом? — начинал злиться Пок. — В городе мы были бы в городе. Мы бы не пришли! А здесь я сказал: «Мы пришли», потому что мы действительно пришли. Ты с логикой дружишь?
Румби задумался. Он дружил с Пумби и Поком. Это бесспорно. Но дружил ли он с логикой, Румби пока не решил. Зато Пумби решил, что ему совершенно необходимо облизать себе живот. Это он и принялся делать, попутно спрашивая Пока:
— А зачем ты нам хотел это сказать?
Пок приподнял переднюю лапу:
— Потому что я — борец за истину. Где правда, там я. Раз мы пришли, я должен это констатировать!
— Но если бы мы остались в городе, — вздохнул Румби, — ты мог бы сказать: «Мы остались в городе». И нам не пришлось бы идти сюда, чтобы ты сказал: «Мы пришли».
Пок молча спрыгнул с пенька, подошел вплотную к Румби и зашипел:
— Я же сказал: у меня важное объявление. Я хотел сообщить именно это: «Мы пришли». А вовсе не: «Мы остались в городе», дубина!
— А если бы мы не пришли, как бы ты это сказал?
— Я бы этого не говорил! Румби, у тебя вместо мозгов пчела!
Румби снова задумался: о пчеле под своими ушами он не догадывался, а это многое бы объясняло в его кошачьей жизни.
Тем временем зрачки Пумби расширились, словно его осенило (или словно он увидел еще более привлекательный лист, чем предыдущий):
— Но ты ведь задумал сказать, что мы пришли, еще до того, как мы пришли!
— Верно, — кивнул Пок, — я предугадал, что мы придем.
— Легко предугадать то, что сам собрался делать! — зашипел Румби.
— Легко критиковать чужие действия! — зашипел Пок.
— Давайте драться! — Обрадовался Пумби.
И они начали драться. На всю округу разносились звуки кошачьего боя. Потом, когда они лежали рядом и смотрели на луну, Румби признался:
— А ведь мы действительно пришли… Пок не обманул.
— Да-а-а, — протянул Пумби. — Пок молодец!
— А я о чем… — Важно согласился Пок. — Не зря я наш босс.
Потом их ждало долгое путешествие обратно через дорогу — в город. Из-за дождя они спрятались под козырьком каменной коробки, и кошачий босс заявил:
— Я только что вдруг осознал: мы вернулись в город и спрятались под козырьком! Разве это не супер?

Я на набережной курортного города. Стою как неприкаянный.
Все фоткаются, как будто до их фоток есть кому-то дело, кроме бабушки.
Какой-то скрипач собирает деньги в чехол от скрипки, параллельно играя музыку из «Титаника». Почему-то пахнет кремом для загара, хотя уже вечер, и солнце не в кондиции: оно устало от снующих туда-сюда макушек. Воздух теплый, морской, в руках — некие подобия пирожков. Или это камни? Нет, почему камни, всё-таки пирожки.
Среди всего этого пиршества семей, бредущих к отелю, потому что рано вставать на экскурсию, краснокожих любителей песка и нелепых панамок, среди автоматов с боксерскими грушами, я вижу ростовую фигуру. Человека, одетого в динозавра с головой жабы и какими-то мерзкими крылышками за спиной.
Я не могу шевелиться. Страх сковал мое тело. Чудовище. Передо мной настоящий монстр. Вокруг сгустились тучи, реальность напоминает сладкую вату, ватными становятся и мои ноги. Вы спросите: чего я испугался? Что не так?
Объясняю.
Я с детства боюсь ростовых фигур. Это очень странная фобия. Не один припадок случился со мной из-за этакой насмешки генетики. Пару лет назад обо мне даже написали статью в интернете: «Человек, испугавшийся ходячей банки майонеза…». Все смеялись и ставили «реакции» со смеющейся желтой рожей. Но я — нет. Моя жизнь с детства напоминает бал чертей. Все эти пушистые белочки, киндер-сюрпризы переростки. Когда отец впервые заставил меня сфотографироваться с уткой в комбинезончике, я думал, что мой крик разорвет небеса, как старую наволочку.
Господи, почему никто, кроме меня, не видит, что по улицам городов бродят исчадия ада? Почему им машут? Почему улыбаются?
И теперь – это… Апогей моих несчастий. Динозавр с головой жабы и мерзкими крылышками за спиной. Медленно бредет по асфальту, рычит, размахивает кривыми лапищами. Это мой конец. Сердце не выдержит, как пить дать теплой газировки. Я чувствую, что оно готово вырваться из груди, разорвав гавайскую рубашку. Съеденное утром мороженое – последняя радость, что я испытал в жизни. Не так уж много…
… вдруг я понимаю, что ростовую фигуру боюсь не я один. Люди, абсолютно все туристы и местные, и скрипач, и фотографы в панике убегают от динозавра с головой жабы. Кричат, бросают купленные в сувенирной лавке магниты; плюются пивом. Странно. Что-то новенькое!
Неужели, фобия настигла не меня одного? Эпидемия? Какая странная эпидемия… Не насморк, не кашель, не отсутствие запахов, а боязнь уродливых чудиков.
– Беги! – Орет мне в ухо охранник ближайшего музея.
Ростовая фигура приближается ко мне, я чувствую ее зловонное дыхание… Вижу острые клыки. Горящие пламенем зрачки. И жилку, пульсирующую на чешуйчатой шее…
Все становится на свои места.
Никакого человека в костюме нет. И костюма нет. Передо мной настоящий монстр. Первый подлинник, оказавшийся на моем пути, после бесконечной череды жалких и нелепых подделок.
Не фигура динозавра с головой жабы.
А динозавр с головой жабы!
Мне становится так легко… Так хорошо! Страх покидает тело, подобно улетающему из аэропорта самолету.
Я начинаю смеяться.
Все боятся, а я один смеюсь! Всегда, всегда было наоборот! Мир перевернулся, и радость переполняет меня. Я бегу с распростертыми объятиями к милому и потешному динозавру с головой жабы, и его мерзкие крылья мелькают передо мной, словно ангельские, и я жалею только об одном: что рядом не осталось никого, кто мог бы нас вместе сфотографировать.

Задорный солнечный луч пробился сквозь тяжелые бархатные портьеры, аки французский революционер, и упал на напудренный парик Вальерна де Монморанси. Виконт сидел в резном кресле, обитом дамасским шелком, и нервно теребил кружевное жабо.
Напротив него, истекая потом, трудился маэстро Ансельмо. Его кисть порхала над холстом, смешивая драгоценный ультрамарин с охрой. В мастерской пахло скипидаром и карамельками.
— Я закончил, милорд, — выдохнул художник, утирая лоб испачканным рукавом, усмехнулся игриво: — Лучшая моя работа…
Вальерн вскочил, шурша парчовым камзолом.
— Покажи!
Маэстро с поклоном развернул мольберт.
— Вот!
Виконт уставился на портрет, скривился и взвизгнул:
— Ой, нет, сожги это! У меня здесь нос похож на батюшкин череп, упокой Господь его душу! И свет падает так, будто я не спал три ночи после бала герцогини. Давай еще раз, я чуть бочком развернусь. Вот так. Рабочая сторона.
Маэстро Ансельмо с тоской посмотрел на шедевр, достойный Лувра, вздохнул и бросил его в камин. Виконт тем временем поправил мушку на щеке, бормоча: «Ты бы мне сразу сказал, что у меня жабо перекосило!» Он выпятил губы, втянул щеки и неестественно выпучил глаза, изображая глубокую, почти трагическую заинтересованность пустотой.
— Хорошо, господин… — Ансельмо начал писать заново. Его руку уже сводило судорогой, в конце концов, не каждый осилит писать восемнадцатый портрет кряду.
— Слушай! — Засиял виконт, когда художник уже закончил с контуром и приступил к краскам. — А давай, будто я смотрю в окно, задумчивый такой. О своей любимой задумчивый!
Вальерн подбежал к витражному окну, оперся о подоконник и принял позу античного страдальца. Свет падал на его профиль, создавая идеальную светотень, кьяроскуро, как говорят итальянцы.
— У вас есть любимая, мой господин? — вежливо поинтересовался художник, замешивая кармин для румянца. Его собственным синякам под глазами тоже не помешал бы свежий колер.
— Нет… — Вальерн на секунду вышел из образа. — Но… Ладно, буду думать о чем-то другом, не в том суть! О фазане под трюфельным соусом. Или о том, какой я красивый. Точно. Рисуй, как я думаю о себе.
Виконту так понравилась эта мысль, что он засиял ярче солнца-революционера. Прошел час. Маэстро наносил последние мазки, когда виконт топнул ногой, обутой в туфлю с бриллиантовой пряжкой.
— Я передумал. Зачем мне смотреть в окно? Там же конюшни! Я что, лошадь? Ты считаешь меня лошадью?
— Конечно, нет, господин…
— И правильно. Лошади это не эстетично, хотя матушке они, конечно, нравятся. Я устал стоять. Рисуй меня сидящим, но будто я вот-вот встану. Я всегда готов встать и приступить к делу. Такая идея. Справишься или опять нет?
— Справлюсь, милорд…
Ансельмо молча снял с мольберта очередной холст и поставил его в стопку к десятку других «неудачных» версий. Взял новый.
— Вы готовы? — спросил он, когда Вальерн замер в причудливой позе, которую с большой натяжкой можно было бы назвать героической. Прям с безумно-очень-сильно большой натяжкой. Короче, нельзя было.
— Я готов всегда! Я же сказал: такая идея. Приступай.
Художник приступил. Но, увидев результат, виконт снова его прервал, и начал сыпать другими идеями: «Нарисуй, будто я тигр, но человек. Но тигр!», «Нарисуй меня движущимся. В смысле, невозможно?», «Нарисуй, как я держу три шпаги», «Нарисуй…»
Через пару суток полуживой художник показал результат. Он схитрил: сделал глаза юноши в два раза больше, талию тоньше, а кожу — гладкой, как фарфор.
Вальерн схватил холст. Прищурился. Приблизил к лицу.
— Ну… — Он почесал роскошную шевелюру и удовлетворенно кивнул. — Так более-менее. Натурально, величественно…
— Я рад, мой господин… — прошептал великий мастер, глядя на мазню, за которую ему будет стыдно даже перед подмастерьями.
— Ладно, — Вальерн бросил «идеальный» портрет на кушетку. — Мы размялись, теперь приступим к делу. Нарисуй, типа я смеюсь и держу бокал вина. Вот так. Еще более величественно. Понял?
— Да, мой господин… — отозвался Ансельмо.
… в его голосе прозвучало что-то похожее на предсмертный хрип.

Я не хотел заходить в этот дом. Не знаю, что меня смущало. Полсотни кукушек на деревянно-розовом карнизе? Полсотни – у надгробий погоста, увитых охапками некрологов? Полсотни вдоль стен, и еще – на кирпичной тропе. К ним я давно привык.

В этот момент, как правило, хочется выстрелить, но стрелять возбраняется. Хлопая речной кувшинкой, кто-то однажды сказал: “С каждой кукушкой погибает стих!” – и затараторил, пригубив сливовой настойки.

Я не убивал стихи целый год. Минувшее лето здесь, в этом доме, оставило послебальное послевкусие – но вернулось тоскливым диссонансом в виде вянущих незабудок. Я будто был запахом, но стал осязанием – прикосновением перламутровых крыльев. Хоть и повалились набекрень очки, сбитые вполне примирительным солнцем.

... Они по-прежнему внутри? Они всё еще ждут? Почему я не могу решиться?

Чемоданчик в руке подрагивал: подрагивали руки и вразнобой вибрировала коллекция бабочек, запертая под замшевым мешком. Я оглянулся: вместо гор, пейзаж обрамляли люди – немые и, наверное, невидимые. Укоризна, словно усы, украшала старомодные лица.

Меня должны ждать, иначе мой путь окончится забвением.

Я взошел на крыльцо. Ступеньки не скрипнули, но будто бы вскрикнули. Вскрикнул и я – и мигом оказался у двери. Сверху посыпались едкие фразы, оседланные черствым звуком. Свободная рука потянулась к зонту, но я вовремя опомнился: словарный дождь никогда не портил причёску.

Может, я отсутствовал больше года? И больше им не нужен? Нажимаю на знакомый мне полуфиолетовый звонок и – надо такому случиться! – слышу причитания собственным голосом вместо знакомого звона.

Я сделал шаг к большому окну, постучал что есть сил:

– Уж голос-то, голос не трогайте!

Никто не ответил. Я протёр пыльное стекло сиреневым рукавом: гостиная была пуста, и даже заросла паутиной. Меня не ждали, наверное, тысячи лет. Неужели я приехал напрасно? “Уж голос-то, голос не трогайте!” – сказала одна из кукушек. Я постарался ответить, но тщетно. Судя по всему, только что были похищены мои последние слова.

2015

— Прежде чем мы приступим к делу, я расскажу тебе легенду о Гинг-Крунге. Так звали сына земной женщины и Кром-Гарата, бога, чье имя хрустело на зубах, словно кость, имя повелителя Боли. Гинг-Крунг с детства познал силы полубога и отцовскую страсть к чужим страданиям.
Подожди, это очень интересно, тебе понравится!
Гинг-Крунг участвовал во всех битвах: где звенела сталь, там появлялась его зловещая тень и могучий топор. Он не примыкал ни к одной стороне; утром он мог вести в бой легионы севера, чтобы к вечеру, перешагнув через гору трупов, встать во главе южных орд. Он не стремился к золоту или власти, ему нужна была только музыка. Нет, другая. Музыка хрипов, стонов и ломающихся судеб.
Ты слушаешь? Хорошо.
Вот. Столетиями Гинг-Крунг превращал цветущие долины в пепелища… Но однажды встал он по колено в красной грязи и почувствовал… пустоту. Крики людей стали для него скучны, как жужжание мух.
Понимаешь?
Ему надоело.
Все, чему можно было сделать больно, он уже сделал.
И поднял он свою бородатую голову (не такую бородатую, как у меня, у него она была бородатее), чтобы прореветь проклятие, и взгляд его уперся в Небо. “Это оно…” — прошептал Гинг-Крунг. Как ты знаешь (в смысле, не знаешь?), Небо — то гладкая, лазурная плоть Рафира, Верховного божества, что окутывает Землю от края до края.
Улыбнулся Гинг-Крунг, осознав, что нашел достойную цель. Взобрался он на высокую гору, и раскрутил исполинский топор. Мышцы его вздулись, подобно горным кряжам. С диким рыком швырнул Гинг свое оружие.
Подожди, скоро конец.
Топор летел три дня и три ночи, рассекая облака, пока не достиг цели. Раздался звук, от которого оглохли киты в океанах. Топор вонзился в небесную твердь и вырвал из нее кусок плоти. Взревело небо, чудовищный крик сотряс небеса (так, в общем-то, появился гром). Из черной, зияющей дыры в вышине хлынула не вода, но густая, горячая кровь Рафира. Багровый ливень накрыл планету…
И увидели боги Гинг-Крунга, что стоял под кровавым дождем, раскинув руки, хохоча от радости. И решили боги, что более терпеть не намерены. Когда вернулся Гинг-Крунг в свое жилище, они обрушили свой гнев столбом испепеляющего пламени ему на крышу. Гинг-Крунг сгорел за долю секунды вместе со своими бесчисленными орудиями.
Мы подходим к самому главному.
Дыра в небе ведь осталась!
Кровь продолжала литься, грозя затопить весь мир. И тогда боги собрали серый пепел, оставшийся от Гинг-Крунга, смешали его с расплавленным металлом, и слепили огромный круглый ком.
Этим комом, словно пробкой, они заткнули рану Рафира.
— Кровь остановилась. С тех пор каждую ночь мы видим в небе эту заплатку… Мы называем её… — отец выдержал паузу. — Луной!
Он улыбнулся, посмотрел на сына и сказал:
— Ну что, ты готов? — В ответ сын ошарашенно покачал головой. Отец вздохнул и крикнул: — Дорогая, иди сама клей ему пластырь! Мои методы не работают!

Они шли вперед и весело болтали. Утро, надо сказать, тоже было болтливым: оно вступало с ними в диалог перепевами ветра, чириканьем птиц, а может, и облаков.

— А знаешь, а знаешь!.. — Повторяла она и всякий раз меняла тему разговора, придумывая что-то новое. А он размышлял, как лучше: взять ли ее за руку или приобнять. Или умудриться сделать то и другое?

За разговором они не заметили, что их путь изменился. За бесконечными словами, за обыкновенными и самыми невероятными историями, они упустили момент, как стали идти не вперед, а вверх. Потому что тропинка перетекла в луч солнца.

— Ты не поверишь!.. — Говорила она теперь. Но он, конечно же, верил.

Он считал, что облака, те самые, чирикающие, которые гладили его по щеке, это такое действие ее улыбки, ее заливистого смеха. Птицы же, те самые, чирикающие, что пролетали мимо, всю дорогу на юг обсуждали между собой увиденное.

Тропа поднималась все выше и выше, и они мягко ступали по ней, словно двое котят. Вместо солнца впереди вырастал чудесный дом, в точности такой, каким мы представляем себе все дома, когда впервые в жизни слушаем сказку. От приближения к нему становилось теплее, но не жарче.

О тепле, в общем-то, они говорили много, потому что все их чувства согревались, как под одеялом. Они то останавливались, чтобы закончить какую-то мысль, то начинали в шутку толкаться, благо, свалиться на землю им не позволял заботливый ветер.

Когда они наконец дошли до солнечного дома, он открыл перед ними дверь. Не задумываясь, они зашли внутрь. Как так и надо. Как будто к этому они и стремились с самого начала.

А может, и впрямь стремились?..

Шестой год!
Шестой год подряд гонялся детектив Бэнсон за маньяком, отрезающим жертвам носы.
Пресса так и прозвала маньяка: Нос. Некоторые же за глаза называли его: Шнобель. Хоть это и парадоксально. Логичнее было бы за глаза называть его: Глаза. Или, скажем, Зенки.
Детектив выслеживал негодяя по всей стране. Нюх у него был, как у пса (настоящее лакомство, жемчужина для коллекции садиста), да все терял след в последний момент.
Маньяк же играл с детективом, как кошка — с пуговицей. Он оставлял на местах преступлений персонально адресованные записки; занимался сталкингом; писал э-мейлы странного содержания.
Бэнсон не отставал. Всякий раз, выступая перед СМИ, он унижал маньяка и, в точности зная его психологический портрет (или профиль), бил по самым болезненным точкам. Провоцировал.
Они стали друг другом одержимы.
Письма маньяка Бэнсон зачитал до дыр. Выучил наизусть корявенький синтаксис, неправильно использованные деепричастные обороты, ошибочно используемые “так же” и “также”.
В дни, когда новых жертв долго не было, Бэнсона начинало трясти: без очередного хода Носа, его интеллект становился бесполезным хламом.
Личная жизнь детектива пошла под откос: он развелся с женой и переехал в дряхлую съемную квартиру, которая вскоре превратилась в продолжение полицейского архива: обои были скрыты под слоями карт, схем и распечаток. В центре комнаты на доске висело пустое место под фото преступника, и Бэнсон часами пялился в эту пустоту, видя в ней собственное отражение.
Бэнсону не доверяли других дел. Только Нос оставался центральным смыслом его жизни. К слову, где эта жизнь начиналась, а работа заканчивалась, он больше не знал.
Наверное, все слилось воедино.
В один «прекрасный» день случилось непредвиденное: Нос лично заявился домой к Бэнсону. Взгляд его был грустным, но решительным.
— Послушай, — сказал маньяк, — я считаю, что нам надо завязывать.
Бэнсон нервно хохотнул. Его рука потянулась к папке на столе:
— Это что, часть игры? Я разгадал шифр из парка, слышишь? Я знаю, что ты использовал левостороннюю резьбу! Я почти взял тебя!
— Это уже неважно, Бэнсон, — устало вздохнул Нос. — Ты не «почти взял». Я просто перестал убегать. Мне стало скучно прятаться. А тебе не стало скучно искать?
Детектив смотрел на своего противника холодно.
— Так просто не должно продолжаться, — развивал свою мысль Нос. Бэнсон понимал, к чему он клонит. Он затряс головой и лишь пробормотал:
— Нет… Нет… Нет… Ты не можешь… Если ты остановишься… Если ты… Ты не можешь…
Бэнсон не смог договорить. Язык отказывался произносить следующие слова. После «если» не существовало ничего.
— Я был у психолога, — продолжал Нос. — Знаешь, что он мне сказал? Что у нас… Созависимые отношения!..
Он театрально отвернулся и посмотрел в окно. Бэнсон тряс головой и всё повторял своё: «Нет!.. Нет!..»
— Я решил, что нам пора прекратить. — Маньяк подошёл к двери, опустив голову. На пороге он обернулся. — Знай, что у тебя самый прекрасный нос в мире.
И ушёл, оставив детектива совершенно одного.

Артём возвращался домой с батоном, под ногами хрустел снег, шея под шарфом вспотела.
Когда он проходил мимо соседней пятиэтажки, то остановился. Его внимание привлекла гирлянда на окне второго этажа: такая разноцветная и красивая, что он не мог отвести от нее взгляд. Стоял и смотрел, как завороженный.
Ребята рассказывали, что в той квартире живёт ужасная старуха. Разговаривать с ней ни в коем случае нельзя, потому что она ест детей и кошек, а перед этим калечит и вырывает зубы.
Но разве может, думал Артём, у злого человека быть столь прекрасная гирлянда? Конечно, нет! У злого человека гирлянда светилась бы чёрным. А скорее всего, её бы у него не было вовсе.
Артём решил, что просто обязан увидеть гирлянду вблизи. Шмыгнув носом, он зашёл в подъезд, и вот, спустя пару десятков ступеней, уже стоял со своим хлебом перед потертой баклажановой дверью и нажимал на звонок.
Как он и ожидал, дверь открыло не исчадие ада, не крокозябра, а бабушка с добрым лицом и шерстяным серым платком на плечах. Разве может у злого человека быть такое доброе лицо? Артем про себя хмыкнул.
— Ты к кому, мальчик? — спросила бабушка.
— Я… Мне… Можно, пожалуйста, посмотреть на вашу гирлянду! — сбивчиво попросил Артём, и глаза его загорелись как бы не ярче, чем огоньки на окне.
— Ну конечно! — рассмеялась бабушка. — Проходи, мальчик, она у меня очень красивая, такая замечательная, и ты такой замечательный…
Артём шагнул через порог. За спиной закрылась дверь, и он прошел за старушкой через коридор в большую комнату, где наконец-то увидел огни. Красные, синие, жёлтые, они переливались, пульсировали и так манили!..
Артём почти вплотную приблизился к гирлянде, стараясь не дышать, не моргать, чтобы ни в коем случае не потревожить чудесный свет. Как долго он простоял таким образом? Минуту, а может, час? А может, два?
В один момент взгляд мальчика скользнул по чёрному проводу. Тот свисал со стены и… обрывался в пустоту. Как же огоньки горят? Артём проследил путь провода в другую сторону — там он тоже обрывался. Ни розетки. Ни коробочки с батарейками. Ничего.
Вдруг Артём вспомнил о батоне, и тот показался ему неподъемным камнем. Реальность ударила в голову: вечер, родители, ужин, пора домой! Мама будет ругаться!
— Мне пора, — выпалил он, пятясь назад. — Меня ждут.
— Ох, милый… — Старушка (она, оказывается, всё это время стояла рядом, и тень ее за всё время даже не шелохнулась) тихонько засмеялась. — Отсюда никто не уходит.
Артём с трудом оторвал взгляд от гирлянды и посмотрел на хозяйку. На одно-единственное мгновение доброе лицо поплыло, как воск. Кожа посерела и покрылась глубокими трещинами, а глаза провалились в черные впадины древнего голодного черепа.
Мальчик взвизгнул и бросился к выходу. Вот она, баклажановая дверь. Распахнута настежь! Спасение! Он прыгнул вперед, и…
Дзынь!
Лоб Артёма с размаху врезался в невидимую преграду. Он отшатнулся, потирая ушиб, и увидел перед собой гладкую, прозрачную стену зеленого цвета. Она будто выросла из воздуха…
Артём метнулся назад, в комнату, но снова ударился о стекло. Он забил кулаками по воздуху, но везде — слева, справа, сверху — его пальцы встречали холодную, изогнутую преграду.
Артём закричал, прижимая батон к груди, но звука своего голоса он не услышал. Зато услышал смех старухи, что доносился отовсюду…

На следующий вечер проходящие мимо пятиэтажки ребята, если бы обратили внимание, могли бы увидеть, что на гирлянде на втором этаже загорелся еще один огонек.
... Огонек ярко-зеленого цвета.

Олега ничего в жизни не интересовало, а еще он потерял шапку и веру в себя. Ему хотелось провалиться сквозь землю, хоть стыдно и не было, а земля, как назло, кругом была твердой. Фиг провалишься.
«Мне нужен какой-то стимул, какая-то идея, какой-то знак», — думал Олег, бредя по морозу и держась варежками за холодные уши. Новую шапку он не купил. Сказать по правде, он и старую не покупал: нашел ее в прошлом году на заднем сидении такси. Теперь вот и сам ее где-то посеял.
Усевшись дома в кресло и раздавив эклер, который тоже там сидел, Олег принялся листать афишу. Алгоритмы упорно пихали ему концерты какого-то рэпера, но Олег хотел что-то подобрее. Спустя час он купил два билета на единственное шоу, где еще не висел злополучный sold out. Второй билет предназначался для его пассии по имени Галина, или, как сам Олег ее называл, Галина.
На постере значилось: «Волшебные спасатели». Олег решил, что, может, и его там спасут. Под шумок. Приехав во дворец культуры, он увидел миллиарды детей, а также их родителей. До него дошло, что это не шоу, а новогодняя елка, или детский утренник. Во всяком случае, стало ясно, почему оно, что нетипично для шоу, идет в 10 утра.
Олег гордо сел в первом ряду, оглядывая тех, кто сидел дальше от сцены, свысока (хотя формально это они сидели выше). Галина бухнулась рядом, не прекращая причитать: ей больше хотелось слушать рэп, а не детский ор. Потом выяснилось, что где-то раздают конфеты, и она отправилась за ними. С концами.
К сценарию шоу у Олега было много вопросов. Разодетые в животных актеры что-то там делали морализаторское, за это их благодарил Дед Мороз и, наверное, худрук за кулисами. Но апогей по-настоящему зацепил Олега: когда животные-спасатели вместе со зрителями-детьми прокричали, уподобляясь совершенно диким созданиям: «Елочка, гори!», и елка на сцене действительно загорелась.
«А я? — думал Олег. — Может, и со мной такое сработает?..»
План созрел сам собой. Вернувшись домой, Олег заказал зеленый костюм в обтяг, несколько лапников, из которых повыдергивал иголки, какие-то лампочки, гирлянды и мишуру. И шапку. Красную. Когда на утро курьер доставил всё это дело, Олег переоделся и стал елкой. Елкой в красном колпаке.
Чтобы реализовать план, Олег первым делом отправился к Галине. Она отворила дверь, будучи сонной: обычно Галина просыпалась не ранее 11:24.
— Не хочешь мне ничего сказать? — Спросил у нее Олег, стоя на пороге.
— Эм… Что, например? — Не поняла Галина. — Я думала, что мой мужчина — бизнесмен, а он — пихта? Это?
— Всего хорошего! — ответил Олег и ушел. Ему не нужны были извинения за то, что Галина вчера исчезла. Он просто хотел, чтобы она сказала: «Елочка, гори!» А лучше б крикнула.
Олег зашел в ближайший супермаркет, чтобы купить сок «Мультивитамин». Посетители оглядывали его с интересом — даже с большим, чем срок годности у варёной колбасы. На кассе Олег как бы невзначай бросил:
— А вы мне ничего сказать не хотите?
Женщина-кассир не хотела. Но все равно пробубнила:
— Оплачивать будете картой?
— Картой звездного неба… — вздохнул Олег.
Он побрёл по улице, а затем побрёл ва-банк. Заглядывал в глаза прохожим, чтобы произнесли заветную фразу; некоторым задавал уже ставший фирменный вопрос: «Сказать мне ничего не хотите?» Никто не говорил, никто не понимал Олега, всем он был неинтересен.
«Стало хуже», — думал Олег, но сдаваться не собирался. Он заходил в магазины одежды и техники, обращался к полицейским, попал на какую-то конференцию, где выступал ровно пять секунд, пока его не выперли, и везде — везде — он ждал, что ему скажут: «Елочка, гори!»
Никто не говорил. Это раззадорило аппетиты Олега. Он пробрался на радио, вклинился в группу туристов, вскарабкался на памятник и даже посетил еще один утренник: правда, там ему подняться на сцену не позволили.
Когда Олег вернулся домой, он поднимался по лестнице с мыслью, что провел невероятный день. Он обрел цель, снова почувствовал драйв. С него осыпались все иголки.
Олег бухнулся в свое кресло и поймал себя на том, что улыбается.
— Гори, ёлочка! — тихо сказал он и включил гирлянду.

В квартире, которую я снимаю, есть встроенный шкаф с белой дверцей. Он забит всяким хламом, оставшимся от хозяев и предыдущих арендаторов. Я заглядывал в него один раз, в день переезда. Из любопытства. Открыл да закрыл, мне и так хватает пространства.
Сегодня же, накануне Нового года, я заказал кое-каких украшений и в последний момент понял, что забыл добавить в корзину подставку для елки. За ней-то я и полез в этот шкаф: авось обнаружится.
Я нырнул в полки с головой и — о чудо! — подставка нашлась. Кроме неё: дискеты (блин, я выдал свой возраст пониманием, что это за чёрные квадратики), пустые пузырьки от валидола, сломанный мольберт и ещё миллион всего.
Также моё внимание привлек старый потёртый пакет родом, наверное, из 90-х. Я извлёк его из шкафа и обнаружил внутри ёлочные игрушки. Олдскульные, некрасивые, но какая разница?
Елка приехала этим же вечером. Довольный собой, я протащил ее по линолеуму, оставляя шлейф из иголок, и установил перед балконом.
Запах хвои меня очаровал, и я взялся за дело: повесил весь стафф, который купил сам, а затем, на финальной стадии, взялся за дряхлый пакет. Игрушки вызывали двоякое чувство: с одной стороны — крипота, с другой — милота: зайчик в костюмчике, облезлый дед-мороз, снегурочка и пара просто шаров.
Вот эти «просто шары» я и решил повесить. Первый — на заднюю часть, чтоб его видели только те гости, что протискиваются на балкон покурить. Второй же — более презентабельный — я повесил прямо в центр ёлки.
Иглы впивались в пальцы, я никак не мог нацепить на них кольцо из нитки, но вот — шар на месте. Я с гордостью оглядываю свою работу и тут замечаю какое-то движение. Присматриваюсь и понимаю, что движение происходит в отражении шара. Я подхожу ближе и… вижу девушку. Она стоит за моей спиной, в другом конце комнаты.
Я резко оборачиваюсь, однако там никого нет.
Я снова смотрю на шар. Мои колени трясутся так, что вот-вот отвалятся. Девушка все еще в отражении. Рядом с ней — какой-то мужчина… Он держит в руках острый нож…
Замахивается!
… Я кричу и падаю на пол, больно ударяясь локтем. Резко поворачиваюсь всем телом, готовый отбиваться ногами.
Комната пуста. Тишина. На кухне гудит протекающий холодильник.
Показалось?.. Я вытираю пот со лба и медленно поднимаюсь. Вместе с коленями трясутся руки, но управление конечностями берет на себя не инстинкт выживания, а любопытство.
Я снова подхожу к ёлке. Заглядываю в шар.
Картинка изменилась. Девушки больше нет. Теперь в искаженном «рыбьем глазе» игрушки я вижу свою комнату, только лет двадцать назад. На стене ковер. Вокруг — люди: они едят, танцуют и снимают на кассетную камеру застолье.
Затем я вижу черный силуэт. Он вырастает за спинами незнакомцев, в призрачной руке его тот же нож. Никто его не замечает. Взмах — резкий, механический. Люди падают один за другим, словно куклы, которым перерезали ниточки.
Я парализован ужасом. Не могу оторваться от зловещей сцены.
Шлеп!
На стеклянную поверхность шара падает густая красная капля. Я взвизгиваю и пулей вылетаю из квартиры. На улице мороз. Я стою у подъезда в одних тапочках и футболке, глотая ледяной воздух. Нервный срыв… Это просто… Галлюцинации… Тяжелый год…
Проходит пять минут. Холод отрезвляет. Разум берет верх. Ну какая кровь? Какая тень? Это просто старый кусок стекла. Взрослый мужик, а веду себя как…
Возвращаюсь. Поднимаюсь на лифте, захожу в открытую квартиру. Тепло и тихо. Иду на кухню, открываю ящичек. Вижу тот самый нож. Каждое утро я режу им колбасу. Вот разум, видимо, и играет со мной злые шутки…
Прохожу в комнату. Ёлка стоит на своем месте, гирлянды весело мигают.
— Ну вот, — говорю я громко, чтобы подбодрить самого себя. Подхожу к ёлке. Нужно просто снять этот чёртов шар и выбросить.
Я смотрю в отражение.
Вижу свою комнату. Елку. Больше нет застолья и незнакомых людей. Только я — бледный — с протянутой рукой.
И Тень.
Она стоит вплотную ко мне. Прямо за моей спиной.
Вижу нож, которым ещё утром резал колбасу. Чувствую ледяное дыхание на своём затылке…

Арсений был уверен, что всё делается на одном заводе. Шлёпанцы, педальки, стрелы для арбалетов, на что ни укажи — везде один производитель.

Анютка (девушка Арсения) однажды попросила купить ей новый крэм. Арсений посмотрел на цену, и тут же сообщил Анютке, что крэм, цена которого в восемьдесят раз ниже, делается на той же фабрике. «Разницу придумали маркетологи», — закончил он убийственным аргументом, после чего купил Анютке крэм «Госпожа сударыня», без упаковки (его выдавили Анютке в руки прямо в магазине).

К слову, Анютка — не вполне девушка Арсения.

Теперь она его бывшая девушка.

Фразу про маркетологов Арсений, в принципе, повторял по поводу и без. Эти самые загадочные маркетологи, по его мнению, придумали практически всё: и Новый год, чтобы впаривать подарки, и пользу чтения, чтобы впаривать книги, и время, чтобы впаривать швейцарские часы. Даже лекарства. Насчет последних Арсений был убежден, что ничего не лечит лучше позитивного мышления. А таблетки — просто еще один способ выкачать деньги, которые можно было бы потратить на курсы позитивного бизнес-мышления. Исключение — аспирин. Аспирин — нормальная тема.

Как-то Арсений разговорился с таксистом. Тот хвастался, что его машина — «чистый немец». «Брат, — снисходительно улыбался Арсений. — Твою тачку собрали на том же конвейере, что и мою стиралку. Ты просто переплатил за шильдик». Домой пришлось идти пешком. Это было не очень-то комильфо, учитывая огромную дыру в подошве новых кроссовок. Ах да, по поводу одежды и обуви: Арсений считал, что её шьют не просто в одном месте, а одни и те же руки, буквально одни и те же работящие руки одного-единственного бессмертного китайца. Днем он ваяет тряпки для рынка, а ночью пришивает к ним логотипы брендов. Глупые же люди переплачивают за фантазии маркетологов, лишь бы на их груди красовалась определенная черточка. Арсений, конечно же, так низко не опускался. Он прекрасно понимал, что чем ниже опускаешься, тем проще маркетологам нагреть тебя на кругленькую сумму.

Не так давно Арсений получил письмо. Он недоверчиво его понюхал, надеясь учуять аромат Анюткиных духов, но в конце концов кликнул на «Входящие». Незнакомый отправитель поздравил Арсения с тем, что он разгадал великую тайну, и пригласил посетить тот самый завод по производству всего. Это не было похоже на мошенников: мошенников и прочих маркетологов Арсений раскусывал на раз-два, и потому согласился на приглашение.

Он приехал по указанному адресу, после чего его усадили в кузов грузовика без окон, чтобы он не мог запомнить дорогу, и спустя пару-тройку часов высадили на территории такой огромной фабрики, что захватывало дух. У кого угодно захватывало бы, но не у Арсений, его так просто не впечатлишь. «Херня какая-то» — была его первая мысль.

— Размером с город! — сказал Арсению его провожатый, руководитель «отдела по связям с гениями, которых невозможно обдурить», проводя экскурсию. — Здесь у нас административные здания, здесь отдел маркетологов. На эту роль мы набираем самых отъявленных негодяев, чтобы они облапошивали честной народ.

— Так и знал! — возликовал Арсений и погрозил уродливому строению кулаком.

— Разумеется, знали. Иначе бы я с вами не разговаривал. Вот здесь, кстати, мы собираем компьютеры — и те, что с яблочком, и сломанные ЭВМ, — провожатый тыкнул в технологичное строение и тут же — в павильон в форме клубка нитей, — а здесь трудится Хан Ву. Он шьет всю одежду мира, даже ту, которую якобы шьет ваша бабушка. Бабушки никогда на самом деле не шили одежду, они заказывали ее у Хана Ву. А вот здесь, — провожатый указал на клетку размером с хрущевку, — здесь коварные маркетологи устраивают опыты над несчастными животными, чтобы производить крэм.

«Бог ты мой! — думал Арсений. — Что за скучнейшая экскурсия? Я и так всё это знал! А вот Анютке не помешало бы сюда сходить, ей бы все разложили по полочкам…»

— Давайте попробуем конфеты, а дальше сможете погулять самостоятельно.

Они попробовали шоколадные конфеты, их здесь было так много, что у Арсения кружилась голова. Он объелся, и в очередной раз убедился, что самые дешевые конфеты ничем не отличаются от самых дорогих, и что все это тупой маркетинг. Чтобы не пучило, Арсений выпил аспирин, и отправился дальше, теперь уже в одиночку.

Ему было скучно, потому что он все знал и так. Лучше бы они ему, эти чертовы кто бы они ни были, рассказали чего поновее. В один момент Арсений забрел в необычайный цех, где увидел, как огромные клешни везут за головы людей, опускают на конвейеры, прикрепляют им одежду и что-то пишут в открытых черепных коробках. Приглядевшись, Арсений увидел, что все эти люди — его точные копии.

Сойдя с конвейера, одна из копий сказала Арсению:

— Все люди одинаковые, а то, что мы разные, придумано, чтобы впарить нам психологию.

— Это точно, брат, — согласился Арсений. — Тупая психология. Тупые маркетологи.

Они пожали друг другу руки. А что было с Арсением дальше — никто не знает. Никто больше не мог отличить его от других Арсениев.

На верхней полке поезда я путешествую с младенчества. Когда я был размером с половинку арбуза, я, конечно, не мог до нее добираться самостоятельно: приходилось пользоваться услугами отца и его могучих рук. Они доставляли меня наверх, как подъемный кран. Тогда мне казалось, что нет в мире более высокой точки, и да, я помню эти свои младенческие мысли.

Когда я чуть подрос, механизм подъема, в целом, не изменился. Папа все так же меня подсаживал, однако теперь я мог за что-нибудь цепляться, хвататься, делать, в общем, вид, что я Маугли. Откуда-то при этом доносится не то храп, не то рык Шерхана, а очередной подвыпивший Акела то и дело промахивается мимо своего купе. Настоящая книга джунглей.

Помню первый раз, когда я вскарабкался на верхнюю полку самостоятельно, без чьей-либо помощи. Я встал ногой на нижнюю полку, второй ногой — на стол, затем первую перекинул на верхнюю, и виртуозно перекувыркнулся. После этого лежал, довольный собой; cлушал ссору родителей с соседом. Тот негодовал, что я раздавил ему ногой отварную курочку.

Это был фурор, новый этап моей взрослости и мощи. Уснуть той ночью я так и не смог.

В подростковом возрасте, когда руки мои налились силой, я мог забраться на полку, уже не используя ног. Уверенность в себе и упражнения на брусьях — вот что стало залогом успеха. Одна рука на левой полке, вторая — на правой, рывок! — и я наверху. Я ходил по вагону, и проделывал этот номер в каждом купе. Мне хотелось, чтобы восхищенные попутчики просили меня обучить их данной технике или хотя бы похлопали в ладоши…

Однако всем, в общем-то, было плевать. Кто-то даже просил меня уйти и не мешать спать. Поэтому, когда я стал еще старше и сильнее, и уже мог выполнять это упражнение лишь одной рукой, я больше никому не навязывался. Наслаждался сам, поднимаясь и спускаясь с полки на протяжении всего путешествия.
Никогда не забуду, как сумел забраться на «базу», не используя рук вообще. Я просто подпрыгнул, сгруппировался… и лёг. Невероятное ощущение лёгкости! Я словно посчитал абсолютно все деревья за окном! Правда, на верхней полке уже кто-то лежал (я впервые купил билет на нижнюю), и мне пришлось спуститься. Тоже, кстати, без рук. Кубарем.

Но я очень собой гордился.

В позапрошлом году я начал применять иной метод: давил на верхнюю полку что есть сил, она опускалась на достаточное расстояние, чтобы я мог на нее сесть, не отрывая пяток от пола. И, собственно, садился. Вопрос, оставалась ли полка при этом верхней, будем считать философским.

Я люблю поезда. Их запах; мелькающие за окном одноэтажные домики; угадывать, как зовут мужичков, которые что-то ковыряют в сараях; когда поезд трогается, и кто-то вдалеке говорит: «О, тронулись»; когда идешь умываться, а туалет свободен. Люблю путешественников, их невероятные рассказы. К сожалению, я больше не езжу. Это осталось в прошлом. Увы, всё течет, меняются пейзажи жизни под мерный стук колес…

Что случилось, спросите вы? Да, в общем-то, ничего особенного. Прямо сейчас, например, я просто-напросто несу поезд на плече, придерживая его левой рукой, а правой печатаю на телефоне эту историю.

Мир изменился, когда одна пчела — я уж не помню, в какой конкретно стране это произошло, — ужалила бактерию. До этого пчелы жалили только шершней, мышей, иногда людей, а теперь, так сказать, изменили масштаб. Почему — не знаю: ученые выдвигали разные гипотезы, но я забываю через час обо всем, что читаю про ученых.

Той пчеле спустя годы поставили памятник. Речь, разумеется, идет о некоей абстрактной «первой пчеле», ведь никто бы в здравом уме не взялся утверждать, что в курсе, какая из героинь улья — та самая. Однако ей даже придумали имя: Гроза. Полное имя — Гроза Бактерий, но прижилась только первая часть. Оно, на мой взгляд, и к лучшему: говорить полные имена — глупо.

С Грозы всё только началось. За ней последовали ее сестры: они тоже начали жалить бактерии, дружно и мелодично жужжа. Насколько я понимаю, не все бактерии подвергались атакам: только зловредные. Как уж они их различали — бог весть. Снова-таки: ученые как-то объясняли сей феномен, но раз уж рассказчик сегодня я, мы обойдемся без научной подоплеки.

Вскоре пчелы научились жалить вирусы. Пока еще не компьютерные, а те, что обитают в живых организмах и мешают нормально функционировать. Пасечники с гордостью заявили, что в их ульях родился новый вид — с жалом тоньше иглы. Великие спасительницы. Слишком пафосно, на мой вкус, но фермеры — народ сентиментальный, что с них взять.

Коровы в той местности перестали болеть оспой, а люди — гриппом. Простуда исчезла, а с ней исчезли и причины отлынивать от школы (по крайней мере, если речь о фермерских детишках, которые, конечно, не очень-то обрадовались). Приезжали журналисты; немного обиделись, когда пчелы начали жалить и их. Но тут дело такое: чтобы добраться до вируса, для начала необходимо просверлить жалом кожу. Или вот другая версия: пчелы просто-напросто посчитали журналистов теми еще вирусами (возможно, они работали на пропаганду или что-то такое). Но это мои домыслы.

Лихорадка супер-пчел вскоре накрыла весь мир, и болезни исчезли везде. Причем все, кроме переломов. Но я не в курсе, считаются ли переломы болезнью… Наверное, нет, потому что профессия врача, хоть и потеряла актуальность, но два исключения все же сохранили свои места: хирурги и стоматологи. До поры до времени.

Вместо аптек кругом открывались пчеловодственные супермаркеты. Ульи и целые пасеки стояли даже в городских дворах, где выращивались цветы, чтобы пчелам было откуда брать нектар. Улицы стали такими красивыми, цветущими, наполненными непрерывным: бз-з-з-з, что у меня захватывало дух.

Пчелы продолжали развиваться. Некоторые из них, во-первых, увеличились в размерах. Во-вторых, они поумнели и повысили эффективность своих навыков. Если раньше пчелы выживали лишь в составе огромного семейства, то теперь обеспечивали работу улья в одиночку.

Конечно же, они быстро стали самым популярным домашним животным. В квартирах пчелам обеспечивался собственный уголок, свободный вылет в окно и обилие цветов. В свою очередь, благодаря разным типам жужжания пчелы помогали хозяевам уснуть или набраться решимости. Или просто успокоиться после трудного рабочего дня.

Мои соседи назвали свою пчелу Анфисой. Я свою — Ландышем. Она сама прилетела, села на шкаф и уставилась на меня взглядом хозяйки положения. Я не смог ей отказать. У Ландыша была мордашка — умилительная, как цветок, и она любила делать мед из ландышей, потому я ее так и назвал. А еще она любила сидеть на моем предплечье и дремать.

Мы завтракали с Ландышем вместе: она — нектаром, я — медом. С тех пор по моим щекам всегда течет мед: я уже не могу представить ни завтрак, ни обед, ни ужин без блюд с этим ингредиентом. Вы не представляете, сколько вкусного изобрели шеф-повара! Стейк-рибай в соусе из гречишного меда, перца чили и молотого кофе — мой фаворит.

Но вернемся к пчелам.

Они взялись за мух, комаров и прочих тварей вроде медведок. Когда об этом впервые написали в телеграм-каналах, я понадеялся, что они их изжалят вусмерть. Но пчелы оказались мудрее. Они выгнали мерзавцев из городов и огородов в дикие леса и болота — туда, где им самое место. Тараканы вместо шастанья по кухням теперь перерабатывали листву, а комары — не знаю — кормили жаб. Не хочу больше о них писать: улетели — и туда им и дорога. Никому не нужны комары. Без них стало лучше. Люди перестали бить себя по щекам: теперь по лицам никто не ползал, по ним только тек мед!

Моя Ландыш — настоящий воин — тоже участвовала в корректировке экосистемы планеты. Она похорошела, шерстка ее стала мягче, лапы — крепче, увесистее. Но фотографироваться стеснялась: все ее фотографии, которые я выложил в соцсеть, немного смазанные. Пользовался я при этом новым Медофоном… А, я ведь еще не рассказал!

Пластик исчез полностью. Пчелы начали вырабатывать особенный, твердый и прочный воск, и теперь все вокруг было сделано из него: игрушки, мебель, корпуса для техники. Представляете, какой кругом стоял восхитительный аромат?

Ландыш полюбила георгины. Я высадил для нее сад прямо под окнами и в шутку стал называть Ландыш Георгиновна. Она вымахала с мою голову, и я по-настоящему оценил ее красоту. Такой красотке негоже оставаться одной, поэтому я завел ей мальчика — трутня. Трутни, к слову сказать, больше не ленились, как раньше. Они встали на путь добродетели и помогали пчелам в их борьбе, в созидании, в добыче меда и в опылении планеты. Мальчика я назвал Штольц. Ландыш и Штольц друг другу понравились. Иногда они улетали на целый день, но к вечеру всегда возвращались.

Пчелы продолжали эволюционировать. Они начали особым образом жалить нас, людей, чтобы мы становились сильнее и умнее; бесчисленное количество сортов меда из новых видов цветов сделали наши творческие способности острее, а присущую человеку страсть к разрушению — меньше. Бандитов, убийц и прочих злодеев не стало. Мы ходили в черно-желтых одеждах, наслаждаясь жизнью, и никто никому не вредил намеренно.

В честь пчел возводили скульптуры — помимо уже упомянутого мной памятника Грозе. Где-то под Гонконгом построили город Пчельянь, с сотами вместо улиц. Я купил там дом.

Знаете, мы ведь повыкручивали за ненадобностью электрические лампочки. Пчелы принесли какую-то светящуюся пыльцу с ночных цветов, и теперь наши города по вечерам заливало мягкое золотистое сияние. Сидишь вечером с книгой, а над головой — живая люстра тихонько гудит…

В такой романтической атмосфере я и встретил свою будущую жену по имени Цзинь: она родилась и жила в Китае, и тоже любила пчел. В те времена самыми популярными именами были названия цветов. Потому мы с Цзинь назвали своих детей Лилия и Пион.

Представляете, что за компашка собралась в моем доме, построенном из воска! Ландыш, Лилия, Пион, Цзинь, я… и Штольц.

Пчелы ухаживали за нашими с Цзинь детьми. Они убаюкивали их, пели колыбельные. В то время я отпустил усы. Ландыш иногда запутывалась в них своими лапами и смешно верещала.

Примерно сто сорок лет назад (не удивляйтесь таким числам — пчелы, убивая бактерии, наделили людей долголетием) Друзья Человека начали объединяться в особые стаи, чтобы петь, и пение их успокаивало саму Землю. Так на нашей планете закончилась эра землетрясений и других катаклизмов. И никакого глобального потепления, потому что пчелам удалось починить озоновый слой.

Тогда же Ландыш и Штольц впервые позволили Пиону и Лилии прокатиться на их спинках, чтобы отправиться в школу в первый класс.

Возможно, читатель ждет, когда же наконец-то наступит переломный момент. Когда же возникнет нечто, что перевернет эту сладкую историю с ног на голову. Когда начнутся смертоубийства и прочее, и прочее…

Мой ответ: никогда.

В этом мире ничего подобного не наступит. В этом мире люди живут хорошо, а вокруг них летают пчелы. В этом мире по нашим щекам всегда течет мед.

2021

Я стою перед трехэтажным домом, наблюдаю, как на третьем этаже загорается и гаснет свет. Как будто бы, думаю я, это моя душа. То загорается, то перегорает. Вкл. Выкл.

Хочу из этого наблюдения вывести какую-нибудь глубокую философию и назвать ее своим именем (как ницшеанство или шопенгауэризм), но от моего внутреннего философа давным-давно отошли контакты. К тому же, философия — это всегда непонятно, а я люблю, когда на истину падают прямые лучи, освещая ее. Да и имя у меня какое-то… Не немецкое.

Где-то вдалеке проехала карета. Не то с лошадью, не то скорой помощи. Я потерял ощущение времени, и эта потеря почему-то распространяется не на минуты, а на столетия. Свет при этом все загорается и гаснет. Загорается и гаснет.

Так все и происходит. И я так происхожу — каждое утро: встаю и куда-нибудь происхожу. И все вокруг так происходят. А потом, когда надо, загораются. А когда не надо… Гаснут.

Темный город обволакивает меня, словно плащ. Небо трепещет. Мне кажется, что и луна за крышами начинает мерцать: сейчас выключится, а затем включится. А утром солнце сначала не взойдет, а затем произойдет.

Как-то мне сказали, что мои глаза горят. Или блестят? Но и они такие же, как это солнце, эта луна, эта лампа: не могут светиться вечно. А может, и могут. Нужна философия, чтобы это объяснить. Какая-нибудь понятная. Именная.

Из окна (того самого) высовывается человек в ночном колпаке.

— Совсем скоро я перестану зажигать и гасить свечу, — сообщил он мне доверительно.

Надо же, а я и не знал, что за этим окном свеча. Думал: лампа или, скажем, фонарик. Человек в колпаке залез обратно, не уточнив, в каком из двух состояний оставит свечу. Зажженной? Или погасшей навсегда?

Я слишком разволновался, а потому решил уйти. По крайней мере, в моем представлении свеча останется зажженной. От этой мысли потеплело. Будто надел варежки.

Ехал как-то Павел на такси, да и забыл в салоне шапку — ушел куда-то там, протыкая воздух острыми носками.
История, собственно, не о Павле, а о шапке: была она такая… черная. С помпоном. Что важно: сделана из ткани. А внутри у ней — этикетка на уровне затылка, чтобы не путаться, как надевать (этикеткой назад, если кто забыл).
Таксист шапку-то узрел, вот только кричать вдогонку Павлу не стал: больно уж она ему приглянулась. Да и прошло с тех пор двое суток, Павел мог и не услышать. Надел таксист шапку этикеткой вперед (вот дурбецало, надо ведь назад), и вышел покурить из автомобильной своей машины.
Стоит курит; и то ли подмигивает деревьям, то ли это глаз у него дергается от пассажиров с бешенством. Мимо пробегает мальчонка, озорной такой, придурковатый. И как сорвет шапку! Таксист хвать-хвать, да реакция уж не та.
Бежит мальчонка куда глаза глядят, орет что-то на своем, мальчонковском. Истерика у него. А может, сам он такой всегда и есть. У подъезда спотыкается об урну, орет пуще прежнего — летит в сугроб, как истребитель. Шапка тоже вылетает. Грохоту!
Лежит шапка в снегу, холодная, мокрая, пока не подбирает ее дворник с лопатой. Но это у него подработка такая, по первой специальности он профессор математики. Поэтому-то шустро соображает, как правильно надевать шапку (этикеткой назад). И надевает!
Орудует, значит, дворник своей лопатой. Довольный! А шапка на голове красуется. Волосы уж мокрые, к шапке, скорее всего, примерзли: она-то столько снегу в себя впитала. Лежит потом профессор в постели больной, хлюпает носом, покашливает по-профессорски. Шапка рядом, на соседней подушке.
Супруга его, Супруга Супруговна, как шапку увидела, чуть скандал не закатила. Да в общем-то, она его закатила, а шапку выбросила через окно на улицу. Следом выбросила любимое профессорское кресло. Она давно об этом мечтала.
В этот момент шел снег, и одна миловидная девушка ловила ртом снежинки. Так и шапку поймала, благо не проглотила. Посмотрела, а шапка-то мужская… Но какая разница, если красивая? Черная, из ткани. С помпоном. Неподалеку бухнулось кресло, а девушка шапку надела и отправилась на свидание.
— Эй, так вот где все это время была моя шапка! — сказал ей ухажер по имени Павел, да и вырвал шапку с головы девушки, чтоб неповадно было.
Вот такая вот увлекательная у шапки жизнь.
А мальчонка, говорят, до сих пор в сугробе лежит. Живой, но замерз, ему бы в ванну горячую.

— Говорите, капитан, — велел король, не открывая глаз
В тронном зале стояла тишина. С тех пор как королевство потрясли ужасающие события, она поселилась в каждом доме, и Цитадель Алого Пламени не была исключением. Эхо же продолжало звучать. Оно повторяло не слова, но всеобщий испуг, скрежет зубов. Оно отзывалось в груди, оно сбивало дыхание.
Вдоль стен, словно статуи, замерли воины с гербом Багрового Древа на кирасах. Капитан стражи шагнул в круг света и преклонил колено.
— Мы нашли его, Ваше Величество
Владыка медленно поднял веки. В глубине глаз плясали отсветы огня, но тепла в этом взгляде не было — лишь стылая янтарная бездна.
— Хорошо. Вы будете вознаграждены золотом и моей милостью. А теперь ответьте, капитан: кем был этот человек? Был ли он из касты кузнецов? Если так, то Гильдия Молота заплатит за это, и горны их остынут на десять лет. Был ли он каменотесом? Тогда их штольни станут им могилами…
Капитан молчал. Он ждал, когда король закончит речь, и готовился к своей.
— Вы узнали, кто отец его и кто мать? — голос короля набирал силу. — Вы узнали, кто братья его и сестры? Весь род его будет гнить в казематах до скончания времен Хаура, покуда не погаснет Великое Пламя. Я желаю свершения кровной справедливости.
— Нет, повелитель, — тихо ответил капитан, — боюсь, этого мы не узнали. Этого узнать нельзя.
Брови монарха, похожие на седые крылья угасающего феникса, дрогнули. Янтарный взгляд налился тяжестью расплавленного свинца.
— Вы смеете противиться закону? Вы смеете противиться… моей воле?!
— Мой король, — капитан держал взгляд владыки, словно защитник — осажденную крепость. — Всю жизнь я ловил воришек. Ловил пьяниц, что в угаре резали жен. Ловил разбойников, убивавших ради кошеля с медью. Мы всегда карали их родню по справедливости. Но с таким… я еще не сталкивался. Он умертвил двадцать четыре человека… Он не просто убивал. Он истязал их, он отрезал им конечности, он…
— Я все это знаю! — Вспылил король. — Один из растерзанных — мой племянник, да упокоится его дух в Реке блаженных. Мое терпение на исходе, капитан.
— Прошу меня простить. Я задавался вопросом: возможно ли, чтобы в наших чарующих землях, благословенных богами и очищенных Великим Огнем, существовал кто-то, похожий на него? Возможно ли, чтобы подобное зло пребывало еще в одной душе? И все же, Ваше величество, — капитан собрал последнюю волю в кулак. — И ответ ужаснул меня. То зло, что мы изловили, не принадлежит нашему миру.
— Что вы нашли? — нетерпеливо спросил король.
— Мы выслеживали его три дня и три ночи. Следы привели нас к Пещере Колдуна.
— Невозможно, — король приподнялся на своем обитом бархатом кресле. На его кистях образовались язычки кровавого пламени. — Печать на Гроте наложена Первыми Магами. Ее не сломать ни сталью, ни заклятием.
— И все же она сломана, — ответил капитан. — Или, скорее, открыта изнутри. Тварь пряталась там, в самой глубокой тьме. Прежде чем мы схватили его, он искалечил двух моих лучших людей. В его логове мы нашли мешок с увядшими белыми лилиями — теми самыми, что он оставлял на телах.
Капитан достал из поясной сумки сверток.
— Его одежда, сир, сделана из необычайной ткани. В карманах же мы обнаружили это.
Он продемонстрировал королю пачку странных бумажек, предметы неясного предназначения и черный прямоугольник. Гладкий, холодный, словно кусок обсидиана, но пустой и мертвый внутри.
— Придворные маги расшифровали руны в глубине пещеры, — продолжил капитан шепотом. — Там врата. Мы считаем, он явился из Иного Мира.
— Из иного мира… — повторил Король.
— Да. Из мира, где небо, должно быть, чернее сажи.
Король взял в руки прямоугольник, повертел его в узловатых пальцах, по которым все еще бегали огненные змейки.
— Скажите, капитан… — тихо произнес монарх, глядя на свое искаженное отражение в черном стекле. — Этот человек… По его стати, по шрамам, по мозолям— он был воином?
— Нет, сир. Его ладони мягкие, как у младенца. Тело рыхлое, не знавшее тяжести меча и щита. Его тонкая одежда не защитит и от колючки терновника. Мы бросили его в нижний каземат, он больше не опасен…
Король медленно кивнул, словно получил подтверждение своим самым страшным догадкам.
— Если таков их обычный горожанин… Если их мир порождает чудовищ, которые ради забавы расчленяют невинных… Что тогда представляют собой их армии?
Тишина в зале стала абсолютной. Казалось, даже факелы перестали трещать, боясь нарушить момент истины. Король поднялся. Его приказ обрушился на залу тяжелым камнем.
— Трубите сбор. Поднять легионы. Разбудить драконов в вулканических гнездах. Призвать великанов с Северных хребтов и некромантов из Костяной Башни.
Он сжал черный артефакт в кулаке так, что побелели костяшки.
— Мы нанесем удар первыми. Мы выжжем ту сторону дотла. Мир, где рождается зло, не имеет права на существование.
Капитан поклонился.
— Как вам будет угодно, мой король.

Мила запретила себе спать. Потому что нельзя! Как можно отправляться в сон, не узнав, справится ли принцесса с Шерстяным Крокодилом? Это антигуманно.
Поэтому, пока Мила не дочитает историю — ни в коем случае. Стоять (точнее, лежать) до конца! Жаль, конечно, что они стали так много весить. Они — это веки. Очень уж тяжелые, надо бы им сесть на диету… Какие только что были буквы? П? Р? Я не сплю!
«Принцесса увидела Шерстяного Крокодила, и…»
Мила уснула. Книга о приключениях принцессы упала ей на грудь, часть страничек примялась. На прикроватной тумбочке приятным желтым светом горела лампа. Рядом была сложена стопка книг: Мила любила выстраивать очередь на прочтение.
Так бы и спала она себе сладко, но вдруг из книжной полки вылезла мохнатая лапа. Она медленно потянулась к книге, словно готовая к атаке змея, и когда уже практически коснулась шершавого корешка, Мила перевернулась на бок. Лапа от досады сжалась в кулак, повисела немного, и вернулась в стеллаж.
Мила что-то пробормотала во сне, почмокала губами, и тут лапа — всё та же, лохматая — начала медленно вылезать из-под кровати. Настойчивая, надо сказать! И снова — к книге. Зачем она ей понадобилась, лапе-то? Разве лапы умеют читать?
Но и тут ее ждало разочарование: Миле приснилось что-то страшное и она вскрикнула, отпугнув лапу. Незадача!
А затем: и так пыталась лапа взять книгу, и сяк, и совсем уж по-эдакому. Но ничего у нее не получалось. А когда владелец лапы решил наконец выйти из укрытия и навис над Милой огромной могучей тенью, она… проснулась.
— А-а-а!!! — закричала девочка, прижав книгу к лицу, как щит.
— Тш-ш-ш, — прошипел Шерстяной Крокодил, приложив мохнатый палец мохнатой лапы к лохматому рту. — Не пугайтесь и не верещите, я всего-навсего хочу забрать у вас эту книгу, а вовсе не надеть вашу пижаму (или отчего вы так взволновались?)
Мила нахмурилась:
— Зачем вам моя книга?
— Затем, что мне надоело, — сообщил Шерстяной Крокодил как само собой разумеющееся и сел на край кровати. — Надоело сражаться с принцессой. Надоело, что она сбрасывает меня в пропасть. Надоело, что поджигает мне шерсть. Всё это надоело — не хочу!
— Так вы сами виноваты! — Воскликнула Мила и погрозила Крокодилу пальцем. — Вы сами доводите принцессу до белого каления, рычите на нее и похищаете собак.
— Это мне делать надоело тоже, — Шерстяной Крокодил погладил шелковую поверхность простыни, — я, конечно, не большой ценитель собак, мне больше нравятся сурикаты, но похищать я их не хочу. И никогда не хотел.
— Кто же вас заставляет? — Мила немного успокоилась и даже наклонилась ближе к Крокодилу, почувствовав, что от него пахнет арбузами.
— Вы, конечно, — обиженно буркнул Крокодил.
— Я?! — Опешила Мила.
— Вы! Вы — читатели. Каждый раз, когда вы читаете эту глупую книжонку, мне приходится проживать жизнь, которая мне не нравится. А потом падать в пропасть, и еще прыгать в водопад, чтобы потушить горящую шерсть, а перед сном отдирать собак от носа, потому что они кусаются.
Мила ничего не понимала, она всегда ненавидела Шерстяного Крокодила, и ни разу не задумывалась, что у него на душе.
— А что, если я не буду читать эту книгу? — Спросила она.
— Ну… Тогда я просто ничего не буду делать, — вздохнул Крокодил, — это даже предпочтительнее, чем делать то, что не нравится. Буду себе… висеть в пустоте…
Одна перспектива другой краше, подумала Мила.
— А что бы вы хотели делать?
Крокодил встал с кровати, подошел к окну и, глядя на улыбающиеся звезды, задумчиво произнес:
— Я мечтаю копать рвы.
— Копать рвы?! — Вырвалось у Милы.
— Да! А что? Это моя мечта, я вам ее на навязываю. Копать рвы вокруг сказочных дворцов. Открыть свое дело, нанять группу чешуйчатых гиппопотамов, у них копытца золотые. Мы бы ездили на приемы к королям и рыли бы для них рвы, и барахтались бы в воде. Песня! — Он вновь повернулся к Миле. — Не отдадите книгу?
— Нет, — твердо сообщила Мила. — Не отдам.
Шерстяной Крокодил покачал головой:
— Что ж. Тогда прощайте. Пойду готовить зеленку для носа, а то собаки вновь покусают.
Он ушел в стеллаж (и как только протиснулся?).
Мила больше не могла уснуть. Она открыла книгу, но буквы перед ней расплывались, словно акварельные кляксы. Вместо них она представляла другие буквы, другие слова, другую сказку. О том, как явился к принцессе Шерстяной Крокодил, как вырыл для нее первый ров, глубокий и красивый. О том, как являлся затем к Миле теплыми вечерами, и рассказывал ей, сидя у камина, совершенно невероятные истории.

Антон придумал стартап и прошел длинный путь от задумки до бизнес-плана. Теперь дело осталось за малым: презентовать идею инвестору, получить стартовый капитал и наконец-то приступить к реализации.

Но возникла проблема. Это, в принципе, свойство всех проблем — возникать (хотя могли бы сидеть где-нибудь в своей стране Проблемии и не отсвечивать). Оказалось, что инвестор, Ярослав Всеволодович, человек непростого нрава и причудливых воззрений.

Чтобы увеличить шанс получить деньги, Антон привлек независимых консультантов, лично знакомых с Ярославом Всеволодовичем, чтобы сначала рассказать о продукте им, услышать мнение, внести необходимые правки и только затем идти к финальному боссу.

И вот в переговорной комнате собрались сам Антон, его команда и двое консультантов, о которых шла речь чуть выше. Антон горел предвкушением. Он знал, что сегодня у него всё получится.

— Уважаемые коллеги! — бодро начал он заготовленную речь, нажал на кликер и вывел на экран слайды. — Я рад представить вам бизнес-идею под названием… «Cool Guys».

Произнеся название, он продемонстрировал руками жест, обозначающий «я сотворил магию». Однако консультанты скривились, словно это был совершенно иной жест.

— Уже мимо, — сказал один из них, высокий, в твидовом пиджаке горчичного цвета, — название на английском — вы с ума сошли? Срочно переименуйте! Не хватало еще… Ярослав Всеволодович даже слушать не станет.

Антон от досады хлопнул в ладоши, а в рядах его помощников прошелся шепоток: «Блин, точно… Наш косяк…»

— Окей, не вопрос, над названием еще подумаем, — пообещал Антон, нисколько не смущаясь. — Но, допустим, оно будет «Крутые ребята». Двигаемся дальше?

— Валяйте… — скептически бросил консультант в твидовом пиджаке.

— Ага, окей. Главный месседж моего спича — о том, что наш прожект отвечает всем позитивным трендам. Мы успели с презентацией к дедлайну и будем рады получить ваш фидбэк…

— Молодо-о-о-ой человек! — вскинулся Твидовый пиджак. — Даже мои уши вянут от ваших речей, а я, прошу заметить, представитель прогрессивной прослойки нашего общества! Но Ярослав Всеволодович — он человек уважаемый. Он ценит истоки, чистоту языка…

Антон переглянулся с командой. Не к таким комментариям они себя морально готовили, но что же: придется работать с тем, что есть.

— М-м-м… Ладно, — Антон с трудом удержался от закатывания глаз и вежливо уточнил: — Как мне тогда сказать?

— Этого я не знаю, — вяло отреагировал Твидовый. — «Посыл моей речи состоит в том, что…» Антон, мое дело — указать на ошибку. Что с ней делать — думайте сами. Не будем на этом останавливаться. У вас еще много слайдов?

— Да, мы только начали… — Антон сделал глоток водички и прочистил горло. — Так вот! Мы создаем новый стандарт. Мы стремимся, чтобы наш бизнес стал лидером рынка, а комфорт покупателей мы…

— Слушайте, ну тоже, — перебил Твидовый. — Почему лидер, а не «вождь»? Почему бизнес, а не «промысел»? Почему стандарт, а не «мерило»? Почему комфорт, а не «удобство»? Все заимствования из английского, пусть и закостенелые, убираем. Ярослав Всеволодович такого не любит. Он у нас человек — ого-го! Широкой души!..

— И кстати, «стандарт» — тоже не вполне английское, — поддакнул другой консультант, у которого нос был похож на редиску. К слову, он и в руках держал зачем-то редиску, — В их язык пришло из старофранцузского… estandart…

— Тем более, — кивнул Твидовый. — Продолжайте, Антон, не переживайте. Неприятность эту, как говорится, мы переживем. Но следите за языком, что-то он у вас больно неродной.

— Хорошо… — Антон нервно улыбнулся и поправил худи. В смысле, кофту. В смысле, душегрейку… — Наша цель — выйти на максимальный масштаб, мы разработали план, по которому распределим ресурсы в системе…

Твидовый вскочил с места:

— Нет, нет и еще раз нет!

Редиска тоже вскочил, но, оглядевшись, сел обратно.

Антон и команда сжались в страхе, аки птенцы.

— «Ресурс» — из французского языка, — с каждым словом Твидовый бил по столу ладонью, — «Масштаб» — из немецкого, от Maßstab (пришло в эпоху Петра I, знаете ли…), «Цель» — тоже из немецкого. Всё не подходит! Как вы готовились?

Терпение Антона лопнуло:

— Я не понимаю! — в сердцах воскликнул он, чувствуя, как у него запотевает в районе воротника. — Неужели я ни одного русского слова не использую?

— Почему же нет? Слово «я» у вас отлично выходит. Хотя… Могли бы говорить Aзъ, от вас бы не убыло. — Успокаиваясь, Твидовый вернулся на стул. — Антон, я потерял нить вашего доклада. Давайте сначала.

Антон обречённо вздохнул и молча вернулся к первому слайду.

— Уважаемые коллеги!

— «Коллеги» — французское, исправьте.

— Уважаемые товарищи…

— «Товарищи» — тюркское.

— Уважаемые…

— И вообще, «уважаемые»? — вновь взбеленился Твидовый. — «Уважать» — это полонизм семнадцатого века! От польского uważać! А туда оно попало из немецкого Waage — весы! Вы что, торговец картошкой на мюнхенском рынке? Обращайтесь к нам по-русски: «Досточтимые» или «Многопочитаемые»! — И почти дружелюбным тоном спросил: — продавать-то что собираетесь?

— Кровати… — Не веря, что ему снова дали слово, буркнул Антон.

— Давайте без них. Ярослав Всеволодович не примет греческие κράββατος. Продавайте ложе.

— Либо одры, — аккуратно добавил Редиска.

— Как на смертном одре? — спросил Коля, член команды Антона.

— Верно! — Обрадовался Твидовый. — Вот видите, вы начинаете улавливать суть. Там, глядишь, и избавитесь от всего этого… пришлого.

— «Купите наши одры»… — с рекламным акцентом промолвил Антон, думая, что иронизирует, но консультанты одобрительно кивнули и показали большой палец.

— Только не «купите», — все-таки поправил Твидовый. — «Купить» — заимствование из готского. Ярослав Всеволодович ненавидит готов — и древних, и нонешних… Правильнее: «Выторговать».

— «Предлагаем выторговать наши одры»…

— Угу… — Консультант задумался. — Знаете, что, Антон? Мне не нравится, что вас зовут Антон. Зачем латынь? К чему латынь? Вы врач? Нет. Легионер? Нет. Будете у нас Мстислав. Уговор?

— Уговор… — сказал Антон и добавил: — это какой-то полный п***.

— О! Тут не придраться, — Твидовый захлопал в ладоши. — Спасибо, Мстислав! Продолжайте!

В зале повисла тишина. Антон (Мстислав?) судорожно копался в словаре синонимов, встроенном в его мозг. Словарь не шибко большой, но все-таки.

— Хорошо… Главный посыл моей речи состоит в том, что… рвение нашей… артели так велико… мы работаем как часы… Мы будем зарабатывать деньги! Наша фабрика…

Твидовый сделал вид, будто он устал, затем снова устал, и еще раз устал, и вообще его все достали:

— «Деньги» — тюркское «теңге», нехорошо. «Товар» — тоже тюркское. А «фабрика»? Зачем вы используете букву «Ф»? Вы не в курсе, что в исконно славянских словах буквы «Ф» нет?

Антон побледнел. Кликер (кнопочковник?) в его руке дрожал. Казалось, слова, как мины, взрываются у него во рту.

— Мы… трудимся, как… солнце на небе… У нас в запасе много… кун и добра… Наша мастерская работает исправно… Наше время пришло… Враг будет разбит, и с нами благодать!

Твидовый снял очки и устало потер переносицу.

— «Время»? «Враг»? «Благодать»? — с горечью произнес он. — Юноша… Это церковнославянизмы. Южнославянское влияние, искусственный книжный язык, принесенный из Византии и Болгарии. Прошу, вернитесь к исконному, восточнославянскому полногласию! Не следует говорить, как средневековый монах.

Антон тяжело задышал. Глаза расширились от ужаса. Он вцепился обеими руками в стол. Что же исконное-то? Что? Какое слово? Хотя бы одно. Одно-единственное…

Антона осенило. Точно! Хлеб! Хлеб же! Хлеб — всему голова! Хлеб — это святое!

— Я… Наша… Веремя на нашей стороне… Воля наша крепка. Собака лает, караван идет, а мы не зря едим свой ХЛЕБ!

— «Собака» — скифское, — взвизгнул Твидовый. — Исконное — «пес»! А «хлеб» — из древнегерманского hlaifs! Вы что, германец, Мстислав? Да? Вы германец?

Антон открыл рот, но слова застряли в горле. Его сознание стремительно падало в бездну веков. Исчезали суффиксы, отпадали приставки, рассыпались флексии. Синтаксис рушился, как карточный домик. Оголялись древнейшие индоевропейские корни.

Переговорка замерла. Антон стоял, сгорбившись. Его лицо исказила гримаса предельного умственного напряжения. Он посмотрел на экран с графиком прибыли, затем на команду. Антон вытянул руку в сторону экрана проектора, ударил себя кулаком в грудь и издал низкий, утробный звук:

— У…

Твидовый прищурился.

— У! — громче сказал Антон, делая шаг вперед и тяжело переминаясь с ноги на ногу. — У! У! У!!!

Он замахал руками, показывая на экран, затем на себя, и снова радостно и яростно закричал:

— У-У-У!!!

Консультант удовлетворенно кивнул, надел очки и начал аплодировать.

— Странная речь! — сказал он. — Но, как говорится, не придраться. Я правильно поступил, что не наругал вас за ваши «планы», «артели», «системы» и прочее! Вы быстро учитесь и почти готовы ко встрече с Ярославом Всеволодовичем. Прошу, продолжайте!

— Аминь, — закончил Редиска, но Твидовый почему-то закатил на это глаза.

Уничтожитель сидел на табуретке посреди чистого поля и апатично смотрел на горизонт. В глазах некогда могущественного создания (возможно, самого могущественного во Вселенной) больше не было жизни.

Одна только пустота.

История его падения — это история о крахе иллюзий; о разрушительном разочаровании в самом себе. Когда говорят: чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

Уничтожитель не задумывался над политической подоплекой задач: ему просто нравилось стирать планеты из реальности. Ради этого он жил — ради мгновения, когда звучал его голос, отдающий приказ активировать сингулярные дезинтеграторы и каскадные пушки антиматерии. Ему нравилось смотреть, как в безмолвном вакууме гаснет очередная цивилизация.

Сенат обнаружил планету, населенную разумными существами, в окраинной туманности и решил избавить галактику от потенциальной конкуренции? «С радостью!» — думал Уничтожитель, потирая руки, и готовил элитные войска к очередному налету.

Его боялись все, даже верхушка власти. От Уничтожителя веяло холодом сверхновых, но альтернативы столь ценному кадру не существовало. В искусстве тотального обнуления ему не было равных. Уничтожитель упоенно ждал нового задания, потому что без координат очередной жертвы жизнь казалась ему пресной.

И вот, после томительно долгого перерыва, на его терминал упал пакет данных. Короткое название: «Земля». Уничтожитель хищно улыбнулся и вызвал штаб.

— Протокол «Тишина», — скомандовал он. — Поднять флагман «Пожиратель Звезд». Вывести гравитационные молоты на прямую наводку. Легионам — полная боевая готовность. Мы идем выжигать сектор 084-С.

Флотилия сорвалась с места, пронзая пространство. Уничтожитель стоял на мостике, глядя, как мимо проносятся галактики, сплетаясь в размытые полосы света. На экране перед ним мигал файл «Биологические и культурные особенности землян». Уничтожитель лениво свернул окно. Ему было плевать, какую музыку они слушали и в каких богов верили. Для него они были целью, которую нужно умножить на ноль. И только.

Наконец — Солнечная система. Жалкое захолустье; маленькая запятая в великой биографии Уничтожителя. Флотилия выстроилась в идеальный боевой порядок, готовая обрушить на планету ярость искусственного ада. Уничтожитель положил палец на кнопку подтверждения залпа.
… но что-то было не так.

Вид в главном иллюминаторе разительно отличался от цветущего «голубого шарика», который он видел в предварительном отчете. Перед генералом висел серый, обугленный кусок камня, окутанный ядовитым маревом. Океаны выкипели, оставив на теле планеты ржавые рубцы шрамов. Ни единого огонька городов. Ни единого радиосигнала.

К Уничтожителю подошел адъютант. Его лицо было бледнее обычного, а руки с планшетом заметно дрожали.

— Господин… Мы провели сканирование, и… Нам не в кого стрелять.

— Что ты несешь? — прорычал Уничтожитель. — Что значит «не в кого»?

— Атмосфера насыщена продуктами распада, радиационный фон запредельный. Судя по анализу повреждений… — Адъютант сглотнул. — Вас опередили.

— Кто?! — Уничтожитель в ярости ударил кулаком по панели. — Какая система?! Какой флот посмел забрать мою добычу?! Уничтожу! Уничтожу!!!

… Когда он возвращался в родную систему, жизнь более не была ему мила. Он подал в отставку и никогда не возвращался к когда-то любимому делу. Он сидел на табуретке и смотрел на горизонт…

Его переплюнули. Великого специалиста-аннигилятора выставили жалким любителем. Он никогда не сможет стать более крутым Уничтожителем, чем те, кто стер Землю.

Потому что одно дело — столь ловко уничтожать чужие планеты по приказу Сената.

А совершенно другое — сделать это со своей собственной.

У Родиона была девушка, и звали ее… Он не помнил, как ее звали: Родион никогда не называл девушку по имени. Зато он придумал около полутора тысяч вариаций слова «кошка»: киса, кися, котенок, кисулька, кисуля, kitten и прочие.
— Спасибо, моя кошечка, — говорил он, когда она наливала ему чай. А когда доедала пирожное, он ее хвалил: — Умничка, моя котюничка.
— Мяу, — традиционно отвечала она тем или иным тоном, и он принимался гладить ей «жавотик».
Окружающих людей от всего этого слегка (самую малость, совершенно немного, буквально чуть-чуть) — подташнивало. Но Родиону с его избранницей было все равно.
Однажды перед сном Родион в очередной раз пожелал своей представительнице рода кошачьих спокойной ночи, и она в ответ замурлыкала. Родион поцеловал ее в щеку, повернулся на другой бок, закрыл глаза…
И тут же распахнул.
Она мурчала не как человек. Не пародировала мурчание, не говорила «мяу» грубой людской гортанью. Она мурчала… по-настоящему! Тарахтела самой что ни на есть кошкой! Родион немного ее пошевелил, и она перестала.
Видимо, показалось…
Следующим вечером, когда его дорогая котя разделась, чтобы уйти в ванну, он обратил внимание — совершенно случайно! — что вся ее спина покрыта густой короткой шерстью.
Родион не спал всю ночь, думал. Искал на маркетплейсе корм… Утром же сидел на кухне, пил восьмую чашку кофе, и вдруг увидел, что она медленно и бесшумно плывет по коридору в его сторону.
— Доброе утро, к… котенок… — прошептал он.
Она остановилась на пороге кухни, но заходить внутрь не стала. Постояла немного, затем молча ушла. Родион поплелся в ванную, чтобы умыться, и застал ее перед зеркалом. Она напряженно рассматривала свое лицо.
— Дай бритву, — потребовала она.
— Зачем тебе?
— Хочу сбрить усы…
Она обернулась и продемонстрировала длинные белые вибриссы, что торчали по обе стороны от ее носа. Когда Родион попытался дотронуться до них пальцем, усы недовольно дернулись; она зашипела.
К концу недели она начала часами сидеть на подоконнике, агрессивно щелкая челюстью на пролетающих мимо голубей. В среду Родион купил ей в подарок новые дорогие туфли. Она равнодушно понюхала коробку, вытряхнула туфли на пол и забралась внутрь картонки, свернувшись калачиком.
А в пятницу, когда Родион попытался серьезно поговорить, она запрыгнула на кухонный стол и, глядя прямо ему в глаза, медленно подвинула его кружку на край столешницы.
— Нет. Не надо! — взмолился он.
Дзынь!
Кружка вдребезги разлетелась по плитке. Кошка убежала.
Когда на следующий день Родин увидел на своем покрывале дохлую мышь, то решил действовать. Он подбежал к кошке — она вылизывала заднюю лапу, закинутую за голову, — и начал истерично бормотать:
— Мой человек! Моя человечинка, мой человечишка, мой… человечек!!! Людишка, людь, person… Женщина!!! Моя женщина, моя девочка, моя… особь женского пола! Мой индивид!
Поначалу это не не дало результата. Кошка лишь драла диван либо вяло засыпала. Но Родион не сдавался и целыми днями называл ее исключительно человекоцентричными терминами. Спустя неделю она вдруг замерла, подняла голову и сказала:
— М?
Не кошачьим «М?», а вполне человеческим.
С этого дня шерсть постепенно стала исчезать, когти — втягиваться, и вот перед Родионом снова сидела его девушка, имени которой он так и не вспомнил. Родион выдохнул с невероятным облегчением и бросился ее обнимать.
В ответ она молча погладила его по голове. Провела рукой по волосам, зачесав их за ухо, и ласково произнесла:
— Умница. Ты справился! Такой хороший, такой славный… Ну? Кто хороший мальчик? Кто хороший мальчик?!
Родион почувствовал непреодолимое желание принести в зубах тапочки и догнать этот дурацкий хвост. И даже когда девушка пробурчала под нос «Псина сутулая», он на нее не обиделся. Потому что щеночки никогда не обижаются.

Марьяна Федоровна Елисеева, дочь именитого петербургского купца первой гильдии, ездить на лето в усадьбу к бабушке не любила. Виной тому была невыносимая уездная скука, вечный запах затхлости, пропитавший самые половицы, и тягостная необходимость изображать радость в кругу малоинтересной родни.

Однако же, коль скоро настало лето, противиться отцовской воле было немыслимо. Как Марьяша ни ссылалась на мигрени, поезд тяжко ухнул, изрыгнул клубы сизого дыма и увез их от суеты Николаевского вокзала. На безымянном полустанке семейство пересело в пыльную рессорную карету.

Именно тогда, под мерный скрип колес, Марьяна впервые ощутила томительное беспокойство. Она смотрела в оконце, и ей мнилось, что старые кривые березы, обступавшие тракт, тянут свои узловатые ветви не к небу, а указывают в обратную сторону, словно бы умоляя экипаж повернуть вспять. Но батюшка дремал, надвинув картуз, а матушке жаловаться не было никакого толка — она мужа боялась пуще огня.

Едва родитель открыл глаза, как тотчас принялся Марьяшу поучать. Указав на чумазых деревенских мальчишек, бегущих за экипажем, он наставительно произнес:

— Вот, изволь видеть, кем ты станешь, ежели не будешь отца своего слушать да в благонравии пребывать. Таковая участь тебя ждет; ибо всегда перед человеком лежат две судьбы: одна — та, которую выбирает он. Другая — та, что выбирает его. Вторая — непременно темная…

И всё продолжал вещать в таком же нравоучительном духе, от которого у дочери раскалывалась голова.

— Увольте, папенька, — отвечала Марьяна, отворачиваясь к стеклу и мечтая о том, как вернется в Петербург.

Вскоре из-за поворота тракта показалась сама усадьба, и карета, тяжело скрипнув, остановилась.

— Марьянушка! Феденька! Аннушка! — раздалось с высокого крыльца.

Бабушка, Елизавета Иннокентьевна, помещица старого, еще крепостного закала, встретила приезжих, грузно сходя по деревянным ступеням. За ее спиной, точно тени, выстроилась дворня — лица у прислуги были каменные, лишенные всякого выражения.

Елизавета Иннокентьевна сухо облобызала внучку, затем сына, и лишь кивнула своей невестке. Марьяна же, поежившись, подняла взгляд на дедовский дом, в котором ей предстояло томиться два с половиною месяца.

Дом, как и всегда, навалился на нее всей своею потемневшей громадой. Марьяна никак не могла облечь в слова то чувство неправильности, что вызывала в ней усадьба. Казалось, дом не таков, каким ему надлежит быть. Углы будто бы сходились неверно, линии крыши неуловимо ломались; он походил на дитя, рожденное в благополучной семье, но вскормленное и воспитанное негодяями в темном подвале.

Пока взрослые распоряжались насчет багажа, Марьяша бродила в тени старых лип с Ивашкой — вихрястым мальчишкой из соседского имения.

— А барышня знает, что в доме энтом люди пропадают? — спросил он, хитро щурясь.

— Как же это — пропадают? — нахмурилась Марьяна.

— А вот так-то… Был человек — и нету. Как сквозь землю провалился. Ни слуху, ни духу.

— Глупости не говори! Где это видано?

— А про прадеда вашего барышня слыхала? Про отца Елизаветы Иннокентьевны?

— Опять какую-то чепуху скажешь?

— Говорят, лютый он был колдун, с нечистым знался… — зашептал мальчишка, округлив глаза.

— Всё. Довольно! Я иду к себе, — отрезала Марьяна.

И пошла. Да только в груди засело неприятное, колючее чувство. Черт бы побрал этих уездных сплетников…

Ближе к вечеру вся семья кушала чай на веранде. На столе, покрытом льняной скатертью, стоял пузатый тульский самовар, в чашечках кузнецовского фарфора с голубым узором позвякивали серебряные ложечки. Бабушка жаловалась на то, как обленился нынче мужик, а Федор Иванович самодовольно рассуждал о новых мануфактурах в Париже.

К сумеркам перешли в гостиную, где уже собрались приехавшие намедни кузены и кузины из Твери. Разожгли свечи. Кто-то сел за фортепьяно, как вдруг из-за стены, откуда-то из самых недр постройки, донесся утробный, ритмичный стук.

Тук…

Тук…

Тук…

Федор Иванович нахмурился, оторвавшись от заморской сигары:

— Что это, матушка? Никак мыши в перекрытиях шалят?

Бабушка перекрестилась, но ничего не ответила, лишь приказала горничной затворить окно. Звук более не повторялся. Но Марьяна тотчас вспомнила давешние слова Ивашки о пропавших людях, и ей внезапно сделалось дурно.

Была ли причиной тому эта жуткая мысль, или же роковую роль сыграла невыносимая духота гостиной, но Марьяна незаметно выскользнула в коридор. Долго она бродила по анфиладам пустых комнат, где пахло лавандой и старой мышиной отравой, пока ноги сами не вывели ее к бабушкиной почивальне. Дверь была приоткрыта.

На комоде Марьяна приметила странную шкатулку черного дерева. Любопытство пересилило страх: она откинула крышку и увидела внутри десяток старых, потемневших от времени церковных свечей.

— Краденые они, Марьянушка, — раздался за спиной скрипучий голос Елизаветы Иннокентьевны.

Марьяна вздрогнула. Бабушка стояла в дверном проеме, опираясь на клюку. Глаза ее в полумраке блестели лихорадочно и жутко.

— Еще девчонкой была, из приходской церкви унесла по наущению своего батюшки, — старуха медленно прошла в комнату и опустилась в кресло, тяжело дыша. — Страшный он был человек. Любил приговаривать, что у всего в мире Божьем есть черная сторона. И в первую очередь — у человека. И коли светлую сторону истончить, то темная наружу вырвется. С этими словами истязал он прислугу, с ними же отрекался от Библии… Царствие ему Небесное... а впрочем, вряд ли он там.

Марьяна слушала, затаив дыхание. В комнате пахло ладаном и старой пудрой.

— Вот и заставил он меня, отроковицу безгрешную, свечи алтарные украсть. Ибо только святой огонь, через воровство оскверненный, может тропу во мраке осветить, — бабушка вдруг издала сухой, каркающий смешок, а затем голова ее безвольно упала на грудь — старуха забылась тяжелым сном.

Марьяна выскочила из комнаты.

Ночью сон не шел. Дом дышал, скрипел половицами, вздыхал, и высокие шторы то поднимались, то опускались. Из темных углов потянуло сыростью, и вдруг почудилось девочке, будто из-за стен доносятся тихие, жалобные голоса. «Помоги, Марьяша… Помоги…» — шелестело во мраке. «Неужто это те самые пропавшие люди? Неужто дети?» — с содроганием подумала она.

Не выдержав гнетущей темноты, Марьяна чиркнула спичкой и запалила фитиль. Тусклый желтый свет робко лег на обои. Не сразу поняла Марьяна, что зажгла ту самую свечу из бабушкиной шкатулки, ох, не сразу осознала, что по велению судьбы так и сжимала ее в руках, покуда бежала к себе в спальню…

Марьяна приоткрыла дверь и шагнула в коридор.

Тьма снаружи была такой густой, что казалась осязаемой, маслянистой. Свеча выхватывала из нее лишь крохотный островок пространства — метра полтора, не более. В этом круге света всё было привычным: полосатые обои, дубовый паркет, дверь в комнату кузины напротив.

Но стоило Марьяне сделать неверный шаг в сторону, за пределы светового пятна, как плечо ее больно ударилось о холодную и влажную каменную кладку. Она ахнула и поднесла свечу ближе. Камень мгновенно исчез, уступив место знакомым полосатым обоям.

Сердце ухало в груди, отдаваясь набатом в самых висках. Марьяна попятилась назад, к двери в спальню, но там зиял провал, уходящий бесконечно вниз. Марьяна опустила свечу, и провал исчез. Половицы вернулись на место.

Ее обдало ледяным страхом. Вне света свечи усадьба имела иную природу. Под знакомым интерьером скрывался невозможный, вывернутый наизнанку лабиринт глухих тупиков и бездонных коридоров. Стоило осветить пространство — и оно послушно принимало вид дворянского гнезда. Стоило шагнуть во тьму — геометрия сходила с ума.

Марьяна сделала шаг. За ним другой. Пространство играло с ней, ломалось, ускользало.

… вдруг пламя свечи дернулось.

Из мрака прямо перед ней выплыло серое, землистое лицо. Оно беззвучно приоткрыло провал рта и дунуло на фитиль.

Свет погас.

Тяжелая тьма рухнула на Марьяну. Взвизгнув от животного испуга, она отшатнулась, рассчитывая вбежать обратно в комнату… Но спина с размаху ударилась о ледяную стену, которой здесь никогда не было.

Девушка закричала, но звук утонул в камне. Онемевшими кулаками Марьяна начала исступленно бить по стенам, в надежде, что ее услышат.

Тук…

Тук…

Тук…

Но никто не давал ответа.

А совсем близко — она это знала, она ощущала нутром, — во тьме скрывался ее прадед, навсегда застрявший в темном двойнике собственного дома… и своей души.