Робинзон Крузо дождался, когда закончится дождь, и соорудил из мокрого песка длинный, как каноэ, автомобиль. В этом ему помогали Пятница и девять других пальцев, которым Крузо также дал имена: Пятница и еще восемь Пятниц.
Робинзон деловито сел за бамбуковый руль, поднес к уху кокос и объявил:
— Я выезжаю.
После чего хохотнул, ибо Пятница пощекотал ему шею. Выпил соленой воды. Огляделся.
Стайкой черепах за горизонт уползали тучи. Тучи — не как люди, а как черепахи. «Метафора», — вспомнил Робинзон давно позабытое слово. В словаре, скорее всего, оно обозначается так: когда мерещится, что перед тобой тучи, а на деле — черепахи с воздушными панцирями, мудрые, как Геродот.
За обладание куском ветра где-то наверху бились чайки. Не заметили, бедолаги, что пойманная ящерка давно спикировала в водоворот — туда, где плескались речные дельфины, песнопевчие гости необитаемых грез. Робинзон знал, что они речные, он беседовал с ними сутками напролет, пока не осознал: дельфины врут, врут обо всем, и непосредственно — о том, что их породил океан.
Дельфинам верить нельзя, эта заповедь написана на стене Ближней Пещеры восемнадцатой по счету. И потом, что вообще можно дельфинам? Пить чайный напиток? Стрелять из аркебузы? Меняться деревянными фигурками? Ничего нельзя дельфинам. А верить — и подавно.
— Я выезжаю! Наконец-то выезжаю! — уже кричал в трубку-кокос Робинзон Крузо.
Остров выглядел родным, даже родимым — как пятно на левом предплечье; как плесень на десятилетней буханке хлеба. Как шары, любые шары, какие угодно — они, шары, родные для всех. Это потому что и Земля шарообразна, и силы небесные, и голова, в какой-то степени, тоже. Робинзон вспомнил о своей коллекции песчаных колобков: вот они, прямо перед ним, провожают в дальний (быть может, последний) путь.
Скалы за спиной – массивные, мускулистые; пальмы – ну, какие красотки! Скрипит давно разбитая лодка. Остров, и я в нем — островитянин. И шары кругом, кру-у-угом, раз-два! И дельфины: финны из греческих Дельф, лже-оракулы.
— Да-да, выезжаю, — тихо повторил Робинзон, выключил кокос, положил рядом с собой и добавил: — поедешь на пассажирском.
Что делать теперь? Робинзон осознавал это не до конца, хотя в иных случаях разум его оставался чистым. Столь далеко он еще не заходил. «Они ведь меня ждут…» — думал он, откинувшись на спинку кресла. Там всё будет иначе. Там всё изменится. Там не будет ни чаек, ни пальм, ни скал, ни дельфинов.
Песок начал высыхать и осыпаться. Опадало в бездну и солнце, но медленно пока что, свысока. «Они ждут, а я так и не выехал…» Робинзон подобрал одного из колобков, заглянул ему в глаза-камешки. Снова хохотнул, заговорщицки: «Я не выехал, но им об этом знать не обязательно!»
Он вышел из машины (поднявшись с песка), воскликнул: «Бип!» — и побежал к воде болтаться с дельфинами. Им верить нельзя, дельфины — не шары, но ложь их такая сладкая, что хочется пить ее взахлеб и закусывать пальмами, и причмокивать тучами-черепахами, а на десерт отколоть кусочек от скалы и поделиться им с чайками.
— Я выезжаю! — крикнул Робинзон, и дельфины подхватили его, и повезли вокруг острова, как часовую стрелку — час, два, три. По этой логике, в безудержном плавании, прошли сутки, и двое, и трое, и целая неделя, и годы, а на деле солнце окончательно скрылось за горизонтом лишь теперь.
Как думаете, дождемся ли мы Робинзона? Стоит ли верить его словам, верить, что он выезжает? Подождем немного, потерпим. Вдруг он все-таки появится на нашем пороге. На своем длинном, как каноэ, автомобиле из мокрого песка. Вдруг он приедет, и привезет с собой пальмы, и скалы, и солнце, и черепашьи тучи, и много-много шаров, и дельфинов, которые будут нам врать, а мы этому будем только рады.
Робинзон деловито сел за бамбуковый руль, поднес к уху кокос и объявил:
— Я выезжаю.
После чего хохотнул, ибо Пятница пощекотал ему шею. Выпил соленой воды. Огляделся.
Стайкой черепах за горизонт уползали тучи. Тучи — не как люди, а как черепахи. «Метафора», — вспомнил Робинзон давно позабытое слово. В словаре, скорее всего, оно обозначается так: когда мерещится, что перед тобой тучи, а на деле — черепахи с воздушными панцирями, мудрые, как Геродот.
За обладание куском ветра где-то наверху бились чайки. Не заметили, бедолаги, что пойманная ящерка давно спикировала в водоворот — туда, где плескались речные дельфины, песнопевчие гости необитаемых грез. Робинзон знал, что они речные, он беседовал с ними сутками напролет, пока не осознал: дельфины врут, врут обо всем, и непосредственно — о том, что их породил океан.
Дельфинам верить нельзя, эта заповедь написана на стене Ближней Пещеры восемнадцатой по счету. И потом, что вообще можно дельфинам? Пить чайный напиток? Стрелять из аркебузы? Меняться деревянными фигурками? Ничего нельзя дельфинам. А верить — и подавно.
— Я выезжаю! Наконец-то выезжаю! — уже кричал в трубку-кокос Робинзон Крузо.
Остров выглядел родным, даже родимым — как пятно на левом предплечье; как плесень на десятилетней буханке хлеба. Как шары, любые шары, какие угодно — они, шары, родные для всех. Это потому что и Земля шарообразна, и силы небесные, и голова, в какой-то степени, тоже. Робинзон вспомнил о своей коллекции песчаных колобков: вот они, прямо перед ним, провожают в дальний (быть может, последний) путь.
Скалы за спиной – массивные, мускулистые; пальмы – ну, какие красотки! Скрипит давно разбитая лодка. Остров, и я в нем — островитянин. И шары кругом, кру-у-угом, раз-два! И дельфины: финны из греческих Дельф, лже-оракулы.
— Да-да, выезжаю, — тихо повторил Робинзон, выключил кокос, положил рядом с собой и добавил: — поедешь на пассажирском.
Что делать теперь? Робинзон осознавал это не до конца, хотя в иных случаях разум его оставался чистым. Столь далеко он еще не заходил. «Они ведь меня ждут…» — думал он, откинувшись на спинку кресла. Там всё будет иначе. Там всё изменится. Там не будет ни чаек, ни пальм, ни скал, ни дельфинов.
Песок начал высыхать и осыпаться. Опадало в бездну и солнце, но медленно пока что, свысока. «Они ждут, а я так и не выехал…» Робинзон подобрал одного из колобков, заглянул ему в глаза-камешки. Снова хохотнул, заговорщицки: «Я не выехал, но им об этом знать не обязательно!»
Он вышел из машины (поднявшись с песка), воскликнул: «Бип!» — и побежал к воде болтаться с дельфинами. Им верить нельзя, дельфины — не шары, но ложь их такая сладкая, что хочется пить ее взахлеб и закусывать пальмами, и причмокивать тучами-черепахами, а на десерт отколоть кусочек от скалы и поделиться им с чайками.
— Я выезжаю! — крикнул Робинзон, и дельфины подхватили его, и повезли вокруг острова, как часовую стрелку — час, два, три. По этой логике, в безудержном плавании, прошли сутки, и двое, и трое, и целая неделя, и годы, а на деле солнце окончательно скрылось за горизонтом лишь теперь.
Как думаете, дождемся ли мы Робинзона? Стоит ли верить его словам, верить, что он выезжает? Подождем немного, потерпим. Вдруг он все-таки появится на нашем пороге. На своем длинном, как каноэ, автомобиле из мокрого песка. Вдруг он приедет, и привезет с собой пальмы, и скалы, и солнце, и черепашьи тучи, и много-много шаров, и дельфинов, которые будут нам врать, а мы этому будем только рады.
