Как бы высоко ты ни забрался в гору, звезды будут бесконечно далеко. Но все-таки — пусть на метр, на два, на километр, но ближе.
От этой мысли бесконечно далеко до спокойствия.
Но все-таки…
Я сделал привал и развел костер. Взметнулись искры, чтобы соединиться с небом в сверкающем танце. В ладонях поселилось тепло. Я слушал треск, слушал, как шелестят редкие клочки травы, я смотрел наверх.
Пытался разглядеть свой дом.
Вкус земной еды все еще кажется пресным; я по-прежнему не могу привыкнуть, что для насыщения мне требуется всего ничего: два куска мяса, три картофелины, булка. А потом — усталость, вопиющая необходимость сидеть, прислонившись спиной к скале. Сон. Без него не справиться с грузом буднего дня… Но здесь, в тишине, наедине со звездами, я не испытываю досаду. Вокруг царит умиротворение.
Костер догорел.
Я укутался в куртку и начал улетать, медленно погружаясь в царство грез.
Меня разбудили голоса.
Двое туристов, покорителей скал, топтались неподалеку, на пару уровней ниже. Парень и девушка. Они разбили лагерь, сели на раскладные табуретки. Налили из термоса чай.
— Смотри, какая яркая звезда! — сказала девушка, указывая тонким пальцем. — Полярная?
— Нет, вон там полярная… — он аккуратно подвинул её руку. — Видишь?
— Вижу… А что тогда? — тем же пальцем, которым только что она указывала на звезды, девушка смахнула с щеки хлебную крошку. — Марс?
Парень задумался. Глотнул чаю.
— Похоже, это взрыв; звезда взорвалась, и теперь мы несколько дней сможем наблюдать ее гибель. А произошло это миллион лет назад… Удивительно, правда?
— Удивительно. И грустно… — сказала она и прижалась щекой к его плечу.
Грустно.
Это правда.
Но только, мальчик, вовсе это была не звезда. Свет от ее взрыва отличается. Но ты вряд ли заметишь разницу. Ты — не я. К твоему сожалению. А может, к счастью…
Потом они уснули. И я тоже уснул, вновь. Мне приснились облака; ближайшее из них коснулось моих волос. Я слушал небесный гул, наблюдал за дракой ветров. Я растворялся в тиши веков, в глубине льда, в очаровании галактик.
Рассвет. Мой тысяча восемьсот тридцать третий рассвет на Земле. Он только зарождается; еще виднеются звезды. Я ощупал свое тело. Коснулся ног. Никак не могу избавиться от этой привычки. Туристы собрали вещи. Они спорили.
— Не могу дальше идти. — Нарочито обиженно говорила девушка. — Я устала!
— Мы только что поспали! — возражал ей парень.
— И что? Пойдем вниз, пожалуйста. Это предел моих возможностей.
Он коснулся ее лба.
— Ограничения в голове…
Этот наставительный голос!
Я улыбнулся.
В голове.
Как же…
Что ты знаешь об ограничениях? А впрочем… Ты, конечно же, знаешь о них все. Ты — буквально — из них состоишь. Без воздуха ты можешь прожить минуты три. А дальше — гипоксия. Смерть. Я слышал о рекорде больше одиннадцати минут, но кто посмеет заикнуться хотя бы на час? Я уж молчу о неделе… Сто пятьдесят градусов жары — сколько ты протянешь в подобной сауне? Даже если рядом будет красотка, перед которой захочется повыпендриваться? А если накинуть еще пятьдесят? От твоей кожи останутся лоскуты. Твои глаза расплавятся.
Уникальная планета — Земля. Мистическая, уму непостижимая. В ней ограничение — это главный, центральный закон. Задумано, что ты вырастешь до метра семьдесят восемь, так и вырастешь. А дальше — эпифизарная линия, закон квадрата-куба. Вздумаешь вымахать до трех метров — сломаешься под собственным весом, кости треснут подобно стеклу. А раньше, наверное, сгоришь из-за температуры собственных органов. Я уж молчу о сердце. Оно не способно качать так много крови, даже если будет увеличиваться вместе с тобой…
Тебе запрещено расти.
… нам же никто не запрещал.
Я тихо приподнялся. Пелена голубого неба медленно начинала заслонять вид на звезды, но свою я видел. Знал, где она. Думал о детстве на родной планете.
Первое воспоминание: затмение. Оно длилось пару секунд, но моя детская психика зафиксировала его как чудо; свет исчез. Дом первенцев погрузился во тьму. Но холодно не стало. И страшно — тоже. А дыхание перехватило — словно кулак сжал мои легкие, взял их, как берут бабочек, не давая расправить крылья. Тогда я осознал, что все в этом мире можно потрогать.
Даже жар звезды.
А потом то, что ее загораживало, двинулось дальше.
— Что это? — Спросил я.
— Твой дедушка, — ответил мне кто-то.
Наверное, сестра. Ее звонкий голос все еще звучит во мне, в моих сосудах, моих венах, моей душе. Вскоре она уехала в дома десятичных, с высоченными — по меркам миниатюрного меня — потолками.
Утром меня и других первенцев выводили в сад. За один раз я съедал фрукты целого дерева; сок стекал по щекам, лился рекой, а мне хотелось еще, еще, еще. Меня хвалили за мой аппетит.
Когда мой рост достиг десяти метров, я перестал карабкаться по ветвям, я начинал завтрак с самых вкусных, сочных плодов, одариваемых светом солнца в первую очередь. Меня перевели в другой город, туда, где уже жила сестра.
Этот период жизни запомнился меньше. Помню, мы полагали, что нам подчиняется Вселенная; она — в нашем услужении, не наоборот. Мы топтали землю; соревновались, чей след глубже. Я впервые влюбился. Девочка, похожая на рай. Ее звали Аврора. Мы держались за руки, когда перешагивали через реку. Мы посылали друг другу воздушные поцелуи потоком ветра, что подхватывал с поля цветы.
Я вырос быстрее, чем она. Меня перевели в Метрополию, и больше я никогда ее не видел. Разве что — ощущал прикосновение; кажется, моя ладонь не научилась делать что-либо лучше, чем держать ее. Да… Воистину, нет ничего прекраснее, чем осязать.
Мой рост был пятьдесят четыре метра, когда я поднялся на Варидор, самую высокую гору планеты. Я сидел на вершине, глядя в глаза титана. Он стоял на земле, а голова его находилась на моем уровне.
— Что же дальше? — спросил я.
— Что же выше… — уточнил он и обнял гору.
После ста метров сознание меняется. Ты перестаешь замечать время, ты плывешь в безвестности; становишься частью мира, сливаешься с воздухом, ты говоришь с небом, слушаешь звезды, протягивая к ним исполинские руки…
Блеск, отчаянное великолепие непостижимых синергий. Нет ни прошлого, ни будущего. А настоящее — это ты, твой взгляд, твоя перспектива. Время — конфета, которую можно съесть, а можно раздавить сапогом. Минуты, секунды, бой между тем, что нельзя увидеть, и тем, что тебе только кажется. Независимость от интерпретаций; абсолютное знание.
Потом наступает момент, когда планета больше не может тебя принимать; она отторгает своих соперников. Гиганты переселяются на север, где составляют единый ландшафт. Нужно решить: смерть в родном доме или долгая жизнь в черноте небес. Большинство выбирали первое. Их аннигилировали в звездную пыль.
Те, кто выбирал второе, отправлялись в долгое путешествие в космос. Там они росли, в абсолютной невесомости, холодной пустоте, где нет ни верха, ни низа, достигая невиданных размеров. Избавленные от планетарных оков, они вдыхали вакуум, втягивая в себя космическую пыль, осколки льда и водородные туманности. Мертвая материя перерабатывалась, становясь их новой плотью. Масса увеличивалась настолько, что они сами превращались в центры притяжения. Сначала крошечные астероиды, а затем и блуждающие луны попадали в их плен, начиная покорно вращаться вокруг их исполинских тел.
Но даже у бесконечности есть свой предел. Когда масса достигала астрономических масштабов, давление в груди возрастало до миллионов атмосфер. Клетки сжимались, биологический ритм перерастал в термоядерную реакцию, а кровь вспыхивала плазмой. Они загорались изнутри, становясь живыми звездами, пока собственная чудовищная гравитация не раздавливала их суть.
Коллапс.
Биологическая сверхновая.
Мерцающая вспышка, которую видно с далекой-предалекой Земли…
Я тоже выбрал второй вариант. Последнее сказанное слово: «Аврора». Я летел, не осознавая себя, я становился чем-то колоссальным, я погружался в материю бытия. В основу жизни. Всё было так, как должно быть… Но вдруг мое тело начало меняться в обратную сторону. Я вновь узнал свое имя, вновь почувствовал тело. Я снова видел глазами, и то, что я увидел, поразило меня своей красотой.
Галактику Млечный Путь.
А когда я долетел до Земли, то стал самым обыкновенным человеком. Тем, кого на моей родине называют первенцем. Любителем фруктов в саду. Маленьким озорником на пятке колосса. У меня нет объяснения того, что случилось. У меня нет ответа на вопрос, рад ли я. Но теперь у меня есть отсчитываемое время. И необходимость существовать по-другому.
— Смотри, звезда упала! — сказала девушка, отвлекая меня от сумбурных мыслей.
— Это не звезда, это метеорит, что вошел в нашу атмосферу.
Я улыбнулся и начал собираться, стараясь лишний раз не шуметь. В своих рассуждениях я совсем позабыл о том, что совпадение — тоже физический закон. И если есть одна миллиардная шанса, что кто-то полетит в ту же сторону галактической тьмы, что и я, то это обязательно случится.
Я последний раз посмотрел на своих новых знакомых.
— Это не звезда, мой друг, — тихо, чтобы они не услышали, сказал я. — И не метеорит.
Кажется, это прилетела она.
Это прилетела Аврора.
От этой мысли бесконечно далеко до спокойствия.
Но все-таки…
Я сделал привал и развел костер. Взметнулись искры, чтобы соединиться с небом в сверкающем танце. В ладонях поселилось тепло. Я слушал треск, слушал, как шелестят редкие клочки травы, я смотрел наверх.
Пытался разглядеть свой дом.
Вкус земной еды все еще кажется пресным; я по-прежнему не могу привыкнуть, что для насыщения мне требуется всего ничего: два куска мяса, три картофелины, булка. А потом — усталость, вопиющая необходимость сидеть, прислонившись спиной к скале. Сон. Без него не справиться с грузом буднего дня… Но здесь, в тишине, наедине со звездами, я не испытываю досаду. Вокруг царит умиротворение.
Костер догорел.
Я укутался в куртку и начал улетать, медленно погружаясь в царство грез.
Меня разбудили голоса.
Двое туристов, покорителей скал, топтались неподалеку, на пару уровней ниже. Парень и девушка. Они разбили лагерь, сели на раскладные табуретки. Налили из термоса чай.
— Смотри, какая яркая звезда! — сказала девушка, указывая тонким пальцем. — Полярная?
— Нет, вон там полярная… — он аккуратно подвинул её руку. — Видишь?
— Вижу… А что тогда? — тем же пальцем, которым только что она указывала на звезды, девушка смахнула с щеки хлебную крошку. — Марс?
Парень задумался. Глотнул чаю.
— Похоже, это взрыв; звезда взорвалась, и теперь мы несколько дней сможем наблюдать ее гибель. А произошло это миллион лет назад… Удивительно, правда?
— Удивительно. И грустно… — сказала она и прижалась щекой к его плечу.
Грустно.
Это правда.
Но только, мальчик, вовсе это была не звезда. Свет от ее взрыва отличается. Но ты вряд ли заметишь разницу. Ты — не я. К твоему сожалению. А может, к счастью…
Потом они уснули. И я тоже уснул, вновь. Мне приснились облака; ближайшее из них коснулось моих волос. Я слушал небесный гул, наблюдал за дракой ветров. Я растворялся в тиши веков, в глубине льда, в очаровании галактик.
Рассвет. Мой тысяча восемьсот тридцать третий рассвет на Земле. Он только зарождается; еще виднеются звезды. Я ощупал свое тело. Коснулся ног. Никак не могу избавиться от этой привычки. Туристы собрали вещи. Они спорили.
— Не могу дальше идти. — Нарочито обиженно говорила девушка. — Я устала!
— Мы только что поспали! — возражал ей парень.
— И что? Пойдем вниз, пожалуйста. Это предел моих возможностей.
Он коснулся ее лба.
— Ограничения в голове…
Этот наставительный голос!
Я улыбнулся.
В голове.
Как же…
Что ты знаешь об ограничениях? А впрочем… Ты, конечно же, знаешь о них все. Ты — буквально — из них состоишь. Без воздуха ты можешь прожить минуты три. А дальше — гипоксия. Смерть. Я слышал о рекорде больше одиннадцати минут, но кто посмеет заикнуться хотя бы на час? Я уж молчу о неделе… Сто пятьдесят градусов жары — сколько ты протянешь в подобной сауне? Даже если рядом будет красотка, перед которой захочется повыпендриваться? А если накинуть еще пятьдесят? От твоей кожи останутся лоскуты. Твои глаза расплавятся.
Уникальная планета — Земля. Мистическая, уму непостижимая. В ней ограничение — это главный, центральный закон. Задумано, что ты вырастешь до метра семьдесят восемь, так и вырастешь. А дальше — эпифизарная линия, закон квадрата-куба. Вздумаешь вымахать до трех метров — сломаешься под собственным весом, кости треснут подобно стеклу. А раньше, наверное, сгоришь из-за температуры собственных органов. Я уж молчу о сердце. Оно не способно качать так много крови, даже если будет увеличиваться вместе с тобой…
Тебе запрещено расти.
… нам же никто не запрещал.
Я тихо приподнялся. Пелена голубого неба медленно начинала заслонять вид на звезды, но свою я видел. Знал, где она. Думал о детстве на родной планете.
Первое воспоминание: затмение. Оно длилось пару секунд, но моя детская психика зафиксировала его как чудо; свет исчез. Дом первенцев погрузился во тьму. Но холодно не стало. И страшно — тоже. А дыхание перехватило — словно кулак сжал мои легкие, взял их, как берут бабочек, не давая расправить крылья. Тогда я осознал, что все в этом мире можно потрогать.
Даже жар звезды.
А потом то, что ее загораживало, двинулось дальше.
— Что это? — Спросил я.
— Твой дедушка, — ответил мне кто-то.
Наверное, сестра. Ее звонкий голос все еще звучит во мне, в моих сосудах, моих венах, моей душе. Вскоре она уехала в дома десятичных, с высоченными — по меркам миниатюрного меня — потолками.
Утром меня и других первенцев выводили в сад. За один раз я съедал фрукты целого дерева; сок стекал по щекам, лился рекой, а мне хотелось еще, еще, еще. Меня хвалили за мой аппетит.
Когда мой рост достиг десяти метров, я перестал карабкаться по ветвям, я начинал завтрак с самых вкусных, сочных плодов, одариваемых светом солнца в первую очередь. Меня перевели в другой город, туда, где уже жила сестра.
Этот период жизни запомнился меньше. Помню, мы полагали, что нам подчиняется Вселенная; она — в нашем услужении, не наоборот. Мы топтали землю; соревновались, чей след глубже. Я впервые влюбился. Девочка, похожая на рай. Ее звали Аврора. Мы держались за руки, когда перешагивали через реку. Мы посылали друг другу воздушные поцелуи потоком ветра, что подхватывал с поля цветы.
Я вырос быстрее, чем она. Меня перевели в Метрополию, и больше я никогда ее не видел. Разве что — ощущал прикосновение; кажется, моя ладонь не научилась делать что-либо лучше, чем держать ее. Да… Воистину, нет ничего прекраснее, чем осязать.
Мой рост был пятьдесят четыре метра, когда я поднялся на Варидор, самую высокую гору планеты. Я сидел на вершине, глядя в глаза титана. Он стоял на земле, а голова его находилась на моем уровне.
— Что же дальше? — спросил я.
— Что же выше… — уточнил он и обнял гору.
После ста метров сознание меняется. Ты перестаешь замечать время, ты плывешь в безвестности; становишься частью мира, сливаешься с воздухом, ты говоришь с небом, слушаешь звезды, протягивая к ним исполинские руки…
Блеск, отчаянное великолепие непостижимых синергий. Нет ни прошлого, ни будущего. А настоящее — это ты, твой взгляд, твоя перспектива. Время — конфета, которую можно съесть, а можно раздавить сапогом. Минуты, секунды, бой между тем, что нельзя увидеть, и тем, что тебе только кажется. Независимость от интерпретаций; абсолютное знание.
Потом наступает момент, когда планета больше не может тебя принимать; она отторгает своих соперников. Гиганты переселяются на север, где составляют единый ландшафт. Нужно решить: смерть в родном доме или долгая жизнь в черноте небес. Большинство выбирали первое. Их аннигилировали в звездную пыль.
Те, кто выбирал второе, отправлялись в долгое путешествие в космос. Там они росли, в абсолютной невесомости, холодной пустоте, где нет ни верха, ни низа, достигая невиданных размеров. Избавленные от планетарных оков, они вдыхали вакуум, втягивая в себя космическую пыль, осколки льда и водородные туманности. Мертвая материя перерабатывалась, становясь их новой плотью. Масса увеличивалась настолько, что они сами превращались в центры притяжения. Сначала крошечные астероиды, а затем и блуждающие луны попадали в их плен, начиная покорно вращаться вокруг их исполинских тел.
Но даже у бесконечности есть свой предел. Когда масса достигала астрономических масштабов, давление в груди возрастало до миллионов атмосфер. Клетки сжимались, биологический ритм перерастал в термоядерную реакцию, а кровь вспыхивала плазмой. Они загорались изнутри, становясь живыми звездами, пока собственная чудовищная гравитация не раздавливала их суть.
Коллапс.
Биологическая сверхновая.
Мерцающая вспышка, которую видно с далекой-предалекой Земли…
Я тоже выбрал второй вариант. Последнее сказанное слово: «Аврора». Я летел, не осознавая себя, я становился чем-то колоссальным, я погружался в материю бытия. В основу жизни. Всё было так, как должно быть… Но вдруг мое тело начало меняться в обратную сторону. Я вновь узнал свое имя, вновь почувствовал тело. Я снова видел глазами, и то, что я увидел, поразило меня своей красотой.
Галактику Млечный Путь.
А когда я долетел до Земли, то стал самым обыкновенным человеком. Тем, кого на моей родине называют первенцем. Любителем фруктов в саду. Маленьким озорником на пятке колосса. У меня нет объяснения того, что случилось. У меня нет ответа на вопрос, рад ли я. Но теперь у меня есть отсчитываемое время. И необходимость существовать по-другому.
— Смотри, звезда упала! — сказала девушка, отвлекая меня от сумбурных мыслей.
— Это не звезда, это метеорит, что вошел в нашу атмосферу.
Я улыбнулся и начал собираться, стараясь лишний раз не шуметь. В своих рассуждениях я совсем позабыл о том, что совпадение — тоже физический закон. И если есть одна миллиардная шанса, что кто-то полетит в ту же сторону галактической тьмы, что и я, то это обязательно случится.
Я последний раз посмотрел на своих новых знакомых.
— Это не звезда, мой друг, — тихо, чтобы они не услышали, сказал я. — И не метеорит.
Кажется, это прилетела она.
Это прилетела Аврора.
